Девушка индиго

В октябре пришла дурная весть – миссис Пинкни стало хуже. У меня душа болела за Чарльза – как ему, наверное, тяжело… Я стала собираться в Бельмонт – нужно было поспешить.
Миссис Пинкни лежала передо мной; ее голова покоилась на заботливо взбитых подушках. Лицо было таким бледным, что казалось синеватым, но это еще не самое страшное – на лбу, на щеках, на руках, повсюду, безупречно гладкая кожа была усыпана темными точками и пятнами.
Врач сказал, что, вероятно, у нее под кожей происходят кровоизлияния – как будто тысячи крошечных мечей пронзают ее тело так, что на поверхности не видно ран. Это было ужасно. Измученный Чарльз дремал на канапе возле остывающего камина. Едва приехав, я отослала его туда, чтобы он хоть немного отдохнул. Он выглядел таким изможденным, в глазах отражалась такая душевная мука, что было невыносимо на него смотреть. Сердце мое разрывалось, я понимала – этот человек удручен собственной беспомощностью и скорбью от того, что он не в силах помочь жене.
Миссис Пинкни пошевелилась, ее сухие, растрескавшиеся губы приоткрылись, и я подалась к ней.
– Миссис Пинкни… – прошептала я, стараясь не разбудить ее мужа.
Веки больной дрогнули, но понадобилось несколько секунд, прежде чем она смогла сосредоточить взгляд на мне. А потом она попыталась улыбнуться:
– Элиза?.. – Голос был едва слышным и хриплым.
Слезы невольно навернулись мне на глаза, я поспешно промокнула их и попыталась улыбнуться в ответ:
– Да, это я. Отправила вашего супруга отдохнуть. – Я осторожно погладила ее руку; Чарльз сказал, что даже легкое пожатие может вызвать новые кровоизлияния.
Она поморщилась и от этого прикосновения.
– Простите…
Миссис Пинкни покачала головой:
– Ничего. Я рада, что ты здесь. Мне… – Она попыталась сглотнуть, издав горлом сухой звук.
На столике рядом с кроватью стояла чашка с отваром. Я зачерпнула отвар чайной ложечкой и поднесла к губам больной – она с благодарностью сделала глоток и слабо проговорила:
– Чарльз сказал, твоя… твоя индигофера возродилась.
Я кивнула:
– Да. Но что толку? Мой брат Джордж уже плывет сюда, чтобы забрать нас на Антигуа. Мы отправимся на острова, как только зима закончится и можно будет проложить безопасный курс.
Сердце у меня болезненно сжималось, когда я говорила о наших планах. Зато маменька, конечно же, ликовала – радовалась грядущей встрече с Джорджем, но прежде всего была счастлива от того, что исполнится ее заветное желание вернуться на Антигуа. А дальше в ее чаяниях было возвращение в Англию, и насчет этого я с ней не спорила – не хотелось говорить ей о том, что вряд ли нам удастся туда добраться, поскольку международная обстановка опять ухудшилась и пошли слухи о скорой войне между Англией и Францией.
– Нет. Ты должна попробовать еще раз.
– Что?
– Индиго, – хрипло пояснила миссис Пинкни. – Сделать индиго… еще раз…
– Тише, вам нельзя напрягаться.
Она закрыла глаза и нахмурилась, будто пыталась собраться с последними силами.
– Я вас оставлю, отдыхайте.
– Письма, – прошептала миссис Пинкни.
– Что, простите? – переспросила я, решив, что неверно расслышала.
– Можешь прочитать мне письма?
Я недоуменно нахмурилась:
– Какие письма?
– Твои. Те, что ты писала последние несколько лет. Я их сохранила.
– Письма к вам?
Она снова попыталась улыбнуться:
– К мисс Бартлетт.
У меня екнуло под ложечкой, и в горле встал ком. Миссис Пинкни хочет, чтобы я прочитала ей свои письма к мисс Бартлетт, на самом деле адресованные ее мужу?
– Зачем? – вымолвила я.
– Пожалуйста… – Она вздохнула и поморщилась, словно от боли. – Пожалуйста, прочти их.
Я огляделась. В углу комнаты, декорированной в бледно-зеленых тонах, стоял маленький письменный стол. Но на нем ничего не было. Чарльз пошевелился во сне. Мой взор прошелся по стенам, по каминной полке и вернулся к кровати.
 
Вот же они – стопка писем, перевязанная тонким кожаным шнурком, лежит на втором прикроватном столике с другой стороны. Я встала, одолеваемая странным чувством вины, обошла кровать и взяла письма. Разумеется, сразу узнала свой почерк. Вернувшись на прежнее место, я развязала шнурок.
Мне показалось, что миссис Пинкни заснула, и я молчала, не зная, что делать.
– Читай, – тихо проговорила вдруг она.
Я взяла первое письмо.
– «Дорогая мисс Бартлетт…»
Всякий раз, когда я дочитывала очередное послание до конца и мне снова казалось, что миссис Пинкни заснула, она просила меня продолжать.
Я читала вслух про комету, про свои повседневные хлопоты, про планы на будущее и новые проекты. Читала про то, как учу негритянских детишек грамоте, и про двух пересмешников, свивших гнездо над окном моей спальни. С замиранием сердца читала немыслимое – как однажды ночью, развязывая перед сном тесемки корсета, я заслушалась пересмешников и в порыве поэтического вдохновения набросала несколько строф. Неужто я могла написать мисс Бартлетт о том, как раздевалась в своей спальне, зная, что это прочтет мистер Пинкни?! Меня охватил стыд, щеки вспыхнули, сердце заколотилось. Я чувствовала себя так, будто меня на суше одолела морская болезнь.
Миссис Пинкни лежала неподвижно с безмятежным лицом. Она снова смежила веки.
Я замолчала, но взгляд мой скользил дальше по строчкам, я продолжала читать про себя, не веря своим глазам. Я видела собственную печаль от потери первого урожая индигоферы и неизбывную скорбь от потери Бена – эти чувства прорывались в каждом написанном слове. И еще мне было видно, что эти слова не случайны – я пыталась с их помощью обрести успокоение и вернуться к жизни. А дальше слова вырвались из-под контроля – я начала бессовестно флиртовать, интересничать, поддразнивать, вовлекая своего адресата в споры о философии, о людях, о книгах, о стихах…
И о законах.
Я начала изучать то, что Чарльз знал лучше всего, – юриспруденцию.
Затем я услышала собственный испуганный вздох и прижала руку ко рту.
– Все хорошо, – донесся до меня слабый голос миссис Пинкни, и я вздрогнула. Сейчас ее глаза были широко распахнуты, и она смотрела на меня.
Я тряхнула головой, избавляясь от оцепенения, открыла рот, но не нашла, что сказать.
– Все правильно, – кивнула миссис Пинкни. – Поэтому я и хотела, чтобы ты прочитала эти письма. Хотела, чтобы ты поняла. Раньше ты не понимала – я в этом не сомневалась. У тебя слишком чистое сердце.
– Я… я и сейчас не понимаю…
– Я умираю, Элиза.
Я затрясла головой с еще большим отчаянием. В горле защипало, слезы жгли глаза. Не в силах сдержать их, я крепко зажмурилась, и они скатились по щекам.
– Нет! Нет, не умираете!
– Умираю, – ласково возразила она. – Мне осталось несколько недель. Может быть, дней. Я знаю, что умру, хоть Чарльз и отказывается с этим мириться.
Мой взгляд невольно метнулся к спящему. Он так тихо лежал на канапе, что можно было подумать, уже проснулся и прислушивается к нам.
Миссис Пинкни испустила долгий вздох.
Я коснулась ее руки со всей осторожностью – рука была холодна – и низко склонила голову, молясь за спасение одной из моих лучших подруг. А еще это был знак извинения, сострадания и неспособности облегчить ее муки.
– Простите меня, – вымолвила я.
– Мне не за что тебя прощать. – Ее рука шевельнулась под моей ладонью, и я почувствовала легкое пожатие. – Он не признается тебе, – прошептала миссис Пинкни. – Не захочет предать память обо мне. Поэтому, когда придет время, ты сама должна сделать первый шаг.
Я вскинула голову в смятении и вытерла слезы на глазах свободной рукой:
– Не понимаю…
– Понимаешь. Да, ты понимаешь, – сказала она и улыбнулась. – Не заставляй его долго ждать возможности снова стать счастливым.
 44