Девушка индиго
– Ты же не видишь ничего, – вздохнул Бен.
– Вижу! – запротестовала я. – Прости, я задумалась.
На его лице мелькнуло разочарование, он отпустил ветку и начал вставать с земли.
– Подожди, я слушала тебя внимательно, просто… – Я потянулась к нему, чтобы остановить, но не удержала равновесие и, качнувшись вперед, ухватилась за его руку.
А дальше я замерла, зачарованно глядя, как наши пальцы переплелись. Это было похоже на черно-белую клавиатуру клавесина.
У меня запылали ладони.
Я чувствовала жар его руки, шероховатую поверхность кожи, создававшую такой разительный контраст с моей. Голова закружилась, я поняла, что не могу сделать вдох. И воздух между нами застыл, как будто Бен тоже утратил возможность дышать. Я оторвала взор от наших переплетенных пальцев, взглянула ему в лицо – Бен тоже не шевелился, зачарованный, как и я. На миг его пальцы сжались крепче, а потом он вздрогнул, свободной рукой схватил меня за запястье и расплел наши пальцы – неохотно, словно лишь часть его этого желала.
Бен поднялся.
И я тоже кое-как выпрямилась, неловко, пошатываясь, потому что мне никто не помог. Не помог, поскольку это означало бы новое прикосновение.
Лицо мое полыхало жаром. Запоздало ахнув, я развернулась и поспешила к дому.
27
– Это недопустимо! – Маменькин голос заметался эхом по маленькому рабочему кабинету. Мы только что насладились чудесным осенним ужином из оленины с тыквой и теперь, уложив Полли спать, грелись у камина. – Ты проводишь слишком много времени с этим… с этим…
– С Беном, маменька, – спокойно подсказала я и, подойдя к огню, который весело потрескивал в камине, поворошила угли кочергой.
Погоды стояли необычно холодные для октября, и я уже опасалась ранних заморозков – все время думала, что, чем раньше мы соберем индигоферу, тем будет лучше. Но Бен с Кромвелем упрямо твердили, что нужно подождать еще несколько дней. По каким признакам они это определяли – вернее, Бен определял, – для меня оставалось загадкой. Эта магия была выше моего понимания, хотя я вроде бы изучила все доступные факты.
Я только что ввела маменьку в курс нашей эпопеи с индиго, но сама уже довольно давно не выходила на поле с Беном.
– Его зовут Бен. И вы знали его, когда он был ребенком. Вам известно, что он хороший, добрый человек. И что он мой друг. Мой лучший друг.
При этих моих словах маменька издала пронзительный стон и откинулась на подушки.
Я устремила взор на потемневшее небо за окном. Обычно, если я не обращала внимания на маменькины театральные позы, она быстро заканчивала представление.
– И еще ты учишь читать негритянских детей! – Маменька тряхнула головой. – Читать! – повторила она, словно сама своим ушам не поверила с первого раза.
– Да, мама. Недавно начала. Они всего лишь дети, и я преподаю им основы грамоты. Вряд ли они благодаря этому знанию сразу поднимут мятеж.
– Но это незаконно!
– Вы собираетесь на меня донести? – поинтересовалась я и поплотнее задернула зеленые парчовые шторы, чтобы ночной холод не проникал в комнату.
– Конечно нет. Я никому не скажу. Иначе нас оштрафуют – и что мы тогда будем делать?
– Правильно, – кивнула я. – Денег нам и так не хватает.
– И ты тоже не должна никому об этом говорить, Элиза. Слышишь меня?
– Да, маменька.
– Как скверно, что мне придется написать твоему отцу, что ты проводишь столько времени с этим… с этим…
– С Беном, маменька.
– Да, уж отец-то тебя вразумит.
– В том, чтобы проводить время с лучшим другом нет ничего предосудительного, – ровно произнесла я, но ее признание в том, что она опять намерена пожаловаться отцу, меня разозлило.
– Это ты так думаешь, – раздраженно фыркнула она. – Я твоя мать, Элиза, и я хорошо тебя знаю. Ты до того любишь все живое – людей, растения, всякую Божью тварь, – что, я боюсь, не сумеешь распознать границу, прежде чем ее перейти. Сколько таких границ ты уже перешла? А я ведь вижу, как он на тебя смотрит.
У меня внутри все похолодело, и я порывисто повернулась к матери, сделав вид, будто возмущена ее инсинуациями. Но по правде говоря, я была потрясена ее метким замечанием.
– О, я вас умоляю! – Мне с трудом удалось это выговорить, потому что в горле встал ком. – Если он мой лучший друг, значит и я для него тоже лучший друг. Не более того. К тому же… – продолжила я, хотя горло у меня сдавило еще сильнее от того, что я собиралась сказать. – К тому же куда больше времени, чем со мной, он проводит с Сарой. Возможно… – Я закашлялась и подошла к камину. Мне долго не хотелось этого замечать, но я должна была признать, что живот Сары заметно округлился. – Возможно, именно там и кроются истинные страсти, на которые вы намекаете.
Маменька скривила губы.
– Ни на что подобное я не намекаю. Я всего лишь хочу сказать, что он смущает умы других негров. Господи боже, ты представляешь, что они себе думают, когда видят, как один из них разгуливает по плантации с хозяйкой и она относится к нему как к равному?
Я не ответила.
– Поскорее бы уже твой отец забрал нас к себе на Антигуа, – вздохнула маменька.
– Вы не хуже меня знаете, что об этом не может быть и речи. Отцу необходимо, чтобы плантации приносили доход – от этого зависит его карьера.
– Вот именно. И если дохода не будет – а я что-то особых успехов не наблюдаю, – нам так или иначе придется вернуться на Антигуа. Так зачем же тратить столько усилий на то, чтобы удержаться на плаву?
– Не удержаться на плаву, а расширить производство и увеличить прибыль. Потихоньку у нас это начинает получаться, хоть и очень медленно.
«Мы всё поставили на одну карту», – мысленно добавила я. Идея поставить на эту карту принадлежала мне и только мне, бремя нашего будущего успеха зижделось на моих хрупких плечах.
Я подошла к столу, перебрала бумаги, нашла ту, что искала, и села рядом с матерью.
– Ради вашего успокоения насчет уроков для негритянских детишек я прочитаю, что в точности говорится в законе.
Поудобнее устроившись на диванчике, я откашлялась и принялась читать вслух текст документа, который тщательно скопировала у Чарльза Пинкни:
– «Отныне постановляется вышеуказанными уполномоченными лицами, что всякий и каждый, чем бы он ни являлся…»
– «Всякий» и «каждый» – это одно и то же, – перебила маменька. – И правильно сказать «кем», если речь идет о людях.
– О людях, – кивнула я с улыбкой и продолжила: – «… Чем бы он ни являлся, кто впредь возьмется учить или подвигнет учиться писать раба, или же поставит раба, обученного писать, выполнять обязанности писца в каком бы то ни было деле, связанном с письмом, за сей поступок будет приговорен к взысканию с него суммы, составляющей сто фунтов». – Я закончила и опустила документ себе на колени.
Маменька молчала.
– Видите? Я не нарушаю закон, поскольку учу детей читать, а не писать. Иначе как они узнают о Господе нашем, ежели не сумеют прочесть Библию? – На последних словах я взяла ее за руку.
– Ты очень, очень умная девочка, Элиза. Тебе надо было родиться мальчиком. – Мать сокрушенно покачала головой – так, будто она не справилась с чрезвычайно простой задачей.
Порой я понимала ее чувства, а порой готова была наброситься на нее с упреками. Иногда мне казалось, что я родилась девочкой, а не мальчиком по какой-то глупой случайности, но чаще я недоумевала, почему в моей жизни из-за этого все должно быть по-другому – какая разница, мальчик я или девочка? Но разница была.
– Просто чтобы вы знали, маменька: я не нарушаю вышеупомянутый закон, но есть множество других, которые мы уже нарушили, и вам не стоит об этом распространяться, иначе нас разорят штрафами. К примеру, рабам не дозволяется выращивать что-либо на земле для личных нужд…
– Какая нелепость!
Я усмехнулась в ответ на маменькин возглас и продолжила:
– Не дозволяется собираться группами по какому-либо поводу…