Князь Барятинский. Ближний Круг
Мила Бачурова, Василий Криптонов
Князь Барятинский. Ближний Круг
Пролог
– По законам Объединенных Концернов, во славу гуманизма их Главы, мы предоставляем тебе право сказать последнее слово.
– Горите в аду, предатели.
Разбитые во время допросов губы едва шевелились. Я собрал все силы для того, чтобы выпрямиться и посмотреть в лицо представителя Концернов.
Он отчётливо скрежетнул зубами, но промолчал. Стерпел, даже не ударил.
– По законам Объединенных Концернов, во славу гуманизма их Главы, ты имеешь право на предсмертную исповедь. Концерны готовы предоставить в твое распоряжение священника любой конфессии.
– Моя вера – в моей душе. Священников оставьте Главе. Будет подыхать – пригодятся.
И снова представитель сумел сдержаться. Не бросился на меня – хотя побелел, как бумага. Ну, ещё бы. В том мире, где он живёт, услышать такое о Главе Концернов, даже случайно – преступление.
Объявил:
– Ты отказался от обеих милостей, предложенных тебе Концернами. Остаётся поставить последнюю точку… Встать!
Конвоиры схватили меня за плечи и подняли.
– На выход!
Зазвенели кандалы на моих руках и ногах. Меня вывели из допросной.
Обычно волокли по коридору, идти после допросов самостоятельно я не мог. Сегодня меня не пытали и даже не били. А конвоиры вместо того, чтобы идти прямо, в мою камеру, свернули направо.
В этом коридоре я ещё не был. Вдоль него выстроились гвардейцы, одетые поверх формы в штурмовую защиту.
– Понимаешь, что это означает? – прошипел мне в спину представитель.
Что ж, намёк – прозрачней некуда. Меня ведут не в камеру. На расстрел.
Я переоценил Концерны. Думал, что после объявления приговора в запасе у меня будут ещё минимум сутки.
– Понимаю. Ваш Глава боится меня даже полуживого. Даже безоружного, скованного по рукам и ногам. – Я обвел взглядом гвардейцев. Проговорил: – Запомните этот день, парни! Я жил для того, чтобы освободить вас от гнёта Концернов. Я сражался за то, чтобы очистить мир от лжи и предательства! Глава, которому вы так верите – жалкий трус. Ничтожество, трясущееся за свою шкуру. Помните: меня нельзя убить! Я воспитал себе достойную смену.
– Заткните его! – рявкнул на конвоиров очнувшийся представитель.
На меня поспешно набросились с кляпом. Так и вели до конца коридора – который закончился бронированной дверью.
Представитель вынул из кармана рацию. Руки у него дрожали.
– Приём. Докладывает второй. Мы заткнули ему пасть, чтобы не морочил гвардейцам головы. Кляп вынимать, или так и вести?
– Никаких кляпов! – рявкнули в ответ. – Рехнулся? Казнь будут показывать в прямом эфире!
– То, что он говорит, показывать не стоит.
– Ничего, в эфир пойдёт только картинка. Без звука. Выводи.
– Есть.
Представитель приказал конвоирам открыть дверь. Я на мгновение зажмурился от яркого света.
Открыв глаза, увидел внутренний двор-колодец. Глухие стены с четырёх сторон и ослепительно голубое небо над ними. Ясное и чистое, без единого облачка. По нынешним временам редкость – такое небо. Как будто сама судьба решила показать мне его напоследок.
Во дворе выстроился ещё десяток гвардейцев.
– Вперёд, – меня подтолкнули в спину.
Я увидел зависший над двором дрон. И, не удержавшись, расхохотался.
Поднял голову к нему, проговорил:
– Я знал, что ты меня боишься… Глава. – Сплюнул под ноги. – Но не думал, что в своей трусости дойдёшь до показательного расстрела. Каждый человек в Концернах должен увидеть, как меня убивают, верно? Убедиться в том, что я мёртв? До чего же это смешно! – Мои слова раздавались в колодце двора громко и отчётливо, гулким эхом отражались от стен. – Разве твои холуи не говорили тебе, что я бессмертен – как бессмертна сама справедливость?! Что меня невозможно убить?!
– Заткнись! – рявкнул представитель.
Конвоиры потащили меня к дальней стене.
Представитель пытался руководить расстрельной командой, выстроить гвардейцев в ряд. Но все они слышали мои слова. Каждый из них знал, кто я такой. В Концернах не было ни одного человека, от малых детей до глубоких стариков, который не знал бы меня в лицо.
– На вас я не в обиде, парни, – обводя глазами мятущуюся толпу, проговорил я. – Вам ведь словом не обмолвились о том, кого придется расстреливать. Так?
Гвардейцы смотрели на меня. Со страхом. С изумлением. С восхищением.
Легенда Сопротивления. Его душа и воля. Неукротимый, несокрушимый, неубиваемый Капитан Чейн.
– Винтовки – на прицел! – взвизгнул представитель.
Гвардейцы подчинялись неохотно. Отворачивались, переглядывались.
– Я жил для того, чтобы освободить таких, как вы, – обращаясь к гвардейцам, продолжил я.
– На прицел!!! – рявкнул представитель.
Гвардейцы вразнобой подняли винтовки.
– Огонь!
Грохот выстрелов.
Стреляли не все, даже не половина из десятка. Кто-то палил в небо, парень, стоявший ближе всех ко мне, бросил винтовку и рухнул на колени. Одна пуля ударила меня в плечо, ещё одна – в голень. Нога подкосилась, но я сумел устоять.
– Я не стану в него стрелять! – закричал гвардеец, упавший на колени. – Не стану!
Представитель ударил парня каблуком в затылок, тот упал.
– Кого ты сюда привёл? – бросил представителю я. – Зелёных новобранцев? Других – побоялся? Глава опасается бунта?
– Заткнись! Огонь!
Снова выстрелы. Снова вразнобой, и гораздо жиже, чем были. Стреляют кто куда, винтовки бросили ещё двое гвардейцев.
Представитель заметался по двору. Заорал, брызгая слюной. Выхватил винтовку у того парня, который упал, грозя расстрелом теперь уже команде.
А у меня онемела нога, из плеча хлестала кровь. Артерия задета… Пора заканчивать этот балаган. Помощь прийти не успеет, это ясно. Скованным я много не навоюю – даже при той панике, которая поднялась. А барахтаться в пыли, под ногами у Концернов – не по мне. Если уж умирать, я намерен умереть стоя.
– Смелее, парни, – подбодрил гвардейцев я. – Ты, – бросил ближайшему. – Выровнять ствол! Приклад – к плечу, крепче! Вот так. Прицел! А теперь – ого…
Представитель не позволил мне и дальше командовать собственным расстрелом. Достаточно было того, что уже ушло в прямой эфир.
– Огонь!!! – перекрикивая меня, завизжал он.
И в ту же секунду раздался взрыв. Такой силы, что я на какое-то время оглох и перестал слышать звуки – как те прилипшие к экранам зрители, что смотрели прямую трансляцию. Но, как и они, я видел стену, разлетевшуюся вдребезги.
Хаос. Выстрелы вспыхивают и тают, как окурки. Та сила, что ворвалась во внутренний двор тюрьмы, была слишком невероятно огромной для расстрельной команды, чьё предназначение – убийство одного безоружного. А сквозь стену для начала вломился бронетранспортёр.
У меня получилось. Несмотря ни на что. Показательный расстрел Капитана Чейна стал последней каплей. Против Концернов поднялись собственные войска.
– Капитан!
Первым с бронетранспортёра спрыгнул мой ближайший соратник. Одет, как и гвардейцы, в штурмовую защиту, единственное отличие – лента Сопротивления. Такая же лента привязана к прикладу автомата.
Два точных выстрела – мои конвоиры убиты. Ещё один выстрел – разбиты наручники.
– Капитан!
Из плеча хлещет кровь, но автомат, переданный бойцом – уже у меня в руках.
– Победа, парни! – крикнул я. Поднял автомат. Лента развевалась на нём, как знамя. – Ваш Капитан – с вами!
Мои бойцы отозвались дружным рёвом. А сам я выискивал глазами представителя Концернов.
В момент, когда нашёл его, было поздно. Представитель, в отличие от гвардейцев, не бросил винтовку. И не промахнулся.
***
Если бы меня спросили, где нахожусь, я не смог бы ответить.
Бесконечная тьма вокруг – и ярко освещённый квадрат внутреннего двора, на который я смотрел как будто сверху.
У расстрельной стены лежал мёртвый мужчина в окровавленной полевой форме.