Красавица и Бо (ЛП)

Его глаза прищуриваются, и мой взгляд опускается на его губы — мягкие, полные губы, которым не место на таком точеном лице, как у него. Поцелуй его! Эта мысль проскакивает у меня в голове, и я прогоняю ее прочь. Поцелуй его! Страх сжимает мой позвоночник, как кулак, но искушение побеждает. Мое тело двигается прежде, чем я убеждаюсь, что это хорошая идея. Я приподнимаюсь на цыпочки и пользуюсь единственной возможностью, которая у меня когда-либо будет, чтобы украсть у него свой первый поцелуй. Это самое быстрое движение, которое я когда-либо совершала, отчаянный поступок, но затем я вознаграждена ощущением его губ на своих. Они мягкие и неподвижные. Я слишком неопытна, чтобы знать, как вызвать у него какую-то реакцию. Чувствую себя такой маленькой в его объятиях, такой маленькой и такой наивной. Его безответная реакция злит меня, как никогда, и я прижимаюсь к нему всем телом. Наши груди соприкасаются. Дикая волна вожделения пронзает меня, когда я слегка отстраняюсь и касаюсь его губ своими. Он неодушевленный предмет, который потом вдруг оживает, отпускает и отталкивает меня. Воздух возвращается в мои легкие, когда он увеличивает расстояние между нами.
Я поворачиваюсь, а он уже у двери, придерживает ее для меня открытой. Ураган может разрушить город, но этот момент разрушает меня.
— Я хотела, чтобы мой первый поцелуй был особенным, — заявляю я, пытаясь убедить его уступить мне в этот крошечный момент, который вот-вот затмят миллионы других, охваченных паникой. — Но это не считается. Ты даже не поцеловал меня в ответ.
Бо проводит рукой по лицу, и могу сказать, что он расстроен из-за меня. Ему требуются все силы, чтобы сдерживать гнев. Может быть, я не хочу, чтобы он сдерживался. Может быть, я хочу увидеть все, каждую грань мужчины, который привлекал мое внимание последние три месяца.
— Ты не знаешь, что делаешь. Это не очень хорошая идея.
— Я никому не скажу. Никто не узнает.
Его глаза снова открываются, и теперь они не стального цвета — они черные:
— Я буду знать, Лорен! — рычит он. — Я буду знать. Надвигается буря — ты просто напугана. И плохо соображаешь.
Теперь злюсь я и сжимаю руки в кулаки:
— Я думаю… Боже, ты не должен быть таким чертовски снисходительным! — впервые я слышу легкую пронзительность в своем голосе, отчаянную мольбу. Мои щеки краснеют, и на краткий миг вижу себя с его точки зрения: я простодушная дура. — Ненавижу тебя, — говорю я, и это кажется таким снисходительным, что повторяю во второй раз. — Ненавижу тебя!
Он смотрит в пол:
— Все в порядке, Лорен. Я буду плохим парнем, если это убедит тебя перестать пытаться повзрослеть так быстро. Ты невинна и молода только один раз.
Невинна и молода…
Усмехаюсь и делаю шаг к нему. От его оценки мне хочется бушевать и бунтовать. Я хочу окунуть свои белокурые локоны в чан с черной краской. Хочу рвать и разгрызать безупречную кожу, которую он, кажется, так высоко ценит. Последние несколько месяцев я слушала, как Роуз рассказывает о том, каково это — чувствовать, когда к тебе прикасаются, как к женщине, но мне надоело слушать. Хочу, чтобы Бо просветил меня, подарил мне поцелуй, за который я могла бы цепляться, пока мы едем прочь от города.
— Лорен! — окликает меня отец, выходя из дома. — Ты где?
Внимание Бо переключается на дверь, и его челюсть сжимается. Знаю, что он не хочет, чтобы его поймали. Я проскальзываю мимо, и он не пытается меня остановить.
Мама видит меня, когда я выхожу на улицу, и облегчение разливается по ее лицу. Она даже не задумывается дважды о том факте, что я только что вышла из квартиры Бо. Она, вероятно, предполагает, что я прощалась с ним, и это именно то, что было — большой, жирный адь-бл*дь-ес.
— Ты готова, милая? Нам действительно нужно ехать, — я киваю, и ее взгляд скользит мимо меня. — Бо, тебе тоже лучше поскорее уехать. Дороги будут становиться только хуже.
— Через минуту, — говорит он у меня за спиной. — Я почти закончил собирать вещи.
Она кивает:
— Хорошо, тогда не забудь запереть ворота, когда закончишь. Я уверена, что мы все вернемся сюда через несколько дней, но все равно оставайтесь в безопасности, и дай нам знать, когда доберешься до дома своей мамы.
 
— Спасибо, мэм. Обязательно.
Это вежливое прощание — последнее, что я слышу от Бо, прежде чем мы загружаемся в машину и отъезжаем от дома. Я сижу в тишине на заднем сиденье отцовского Range Rover и наблюдаю за тем, как самые дальние полосы бушующего урагана начинают пересекать наш город.
Ураган уже здесь.
Дорога до Хьюстона занимает 18 часов. Большинство заправок по пути следования разместили у дороги извиняющиеся знаки — «БЕНЗИН ЗАКОНЧИЛСЯ», «ТАНК ПУСТ» или «ПРОДОЛЖАЙТЕ ДВИЖЕНИЕ». На одной из них мы ждем несколько часов, после того как узнаем от служащего, что пополнение запасов уже в пути. Наконец, под одобрительные возгласы и аплодисменты подъезжает гигантский бензовоз в сопровождении двух полицейских штата Луизиана. И все же, добравшись до дома моей тети, мы уже на пределе сил укладываемся в гостиной и наблюдаем за разрушениями урагана «Одри». Он врывается в Новый Орлеан со всей ожидаемой яростью, принося с собой устойчивый ветер скоростью более 150 миль в час. Приливные волны захлестывают Французский квартал. Для тех, кто не смог или не захотел эвакуироваться, нет ни электричества, ни воды. Персонал экстренных служб работает сверхурочно, выполняя рискованные спасательные операции. Мы не спим двое суток, отказываясь от своих циркадных ритмов в пользу изматывающего 24-часового цикла новостей.
Бо звонит моим родителям в ночь после урагана. Они с мамой остались в ее доме, но теперь, в условиях нехватки продовольствия и бензина, планируют отправиться на север и остановиться у друга семьи. Я слышу его голос на другом конце телефонной линии и прижимаюсь ближе к маме, представляя, что он звонит, чтобы поговорить со мной, а не с ней. Спрашиваю, хочет ли он поговорить со мной, открываю рот, но моя мама меня не видит, и он вешает трубку прежде, чем я успеваю попросить разрешения поговорить с ним.
Спустя три дня после урагана новостные ленты называют ураган «Одри» самым страшным стихийным бедствием в истории Америки. Город был подготовлен к штормовым волнам и ветру, но не было никакой возможности защититься от непрекращающегося дождя.
Стремительный ураган, налетевший на сушу, остановился над городом, где и завис, словно удерживаемый каким-то злобным богом. Шквал подхватывает триллионы галлонов теплой влаги из залива и обрушивает ее на регион. Сообщения появляются каждый час, и мы все оцепенели от разрушений: река Миссисипи вышла из берегов на 50 футов; дороги непроходимы; миллионы людей остались без электричества; никто не может въехать или выехать из Нового Орлеана.
Мэр Уэсткотт призывает граждан оставаться на месте до тех пор, пока власти не смогут оценить нанесенный ущерб. Аварийные бригады продолжают работать. Лодки, а затем автобусы переправляют людей из Нового Орлеана в соседние регионы. Хьюстон становится центром для эвакуированных. Мы с мамой работаем волонтерами в конференц-центре имени Джорджа Р. Брауна, пытаясь помочь семьям, которым не так повезло. По первым сообщениям, большая часть района Гарден-Дистрикт не пострадала. Это означает, что мы сможем вернуться домой в ближайшее время. Бо сможет вернуться к жизни в нашей квартире.
Я живу этой надеждой еще неделю, а потом мой мир снова меняется.
Несмотря на то что большая часть нашего района была спасена, моя школа — нет. На первый этаж «МакГи» попало значительное количество воды, и они закрыли его на неопределенный срок для ремонта. Похожая школа-интернат в штате Коннектикут протянула руку помощи «МакГи», соглашаясь принять любых учащихся, чтобы свести к минимуму нарушения в учебе. Мои родители усаживают меня за обеденный стол тети, чтобы мы могли откровенно поговорить о том, что я буду делать. Они должны вернуться в Новый Орлеан как можно скорее из-за работы моего отца, но я с ними не поеду.