Осколки (СИ)

В бреду я почувствовала, как меня подхватили чьи-то сильные руки. На секунду я вернулась на морское побережье, однако на этот раз море было беспокойное. Я заплыла слишком далеко, а волны относили меня еще дальше. Беспомощно барахтаясь руками, я кричала и звала его «Глеб! Помоги мне, Глеб!». Однако, чем громче я кричала, тем меньше сил у меня оставалось, а море принимало кроваво-красный оттенок.
В себя пришла я в палате, напичканная различными трубками, датчиками и прочей медицинской ерундой, которая призвана была контролировать изменения моего состояния.
В кресле напротив сидел Бессонов. Он находился в полудрёме, и я поспешила закрыть глаза. Это был последний человек, которого я хотела бы видеть. Однако, не успела, какой-то из датчиков среагировал на мое волнение и предательски завизжал, заставив Глеба обратить на меня внимание. На секунду наши взгляды встретились. Судя по его щетине, «загораю» я здесь давно. Лицо осунувшееся, под глазами круги. В общем, выглядел он так, будто это я отрабатывала на нем приемы восточных единоборств, а не наоборот. Я поспешила отвезти глаза.
Бессонов подошел и сжав мою ладонь сказал:
— Добро пожаловать в ад, Детка. Господу угодно было сохранить тебе жизнь, но ты об этом сильно пожалеешь.
— Ночь в объятиях любимого, того стоит. — Хмыкнула я, не желая объясняться и взывать к милосердию. Я ненавидела его всей душой, и хотела причинить ему страданий не меньше, чем он мне. — Откуда дровишки?
— Вышел на след твоего любовника. Он ушел, а вот картинки оставил.
— Должно быть видео. Посмотри. Тебе понравится.
— Зачем ты сделала это с нами?
— Хотела, чтоб он забрал меня с собой. Осточертела твоя рожа перед глазами. — Каждое слово я наносила, как удар. Мне хотелось видеть, как он истекает кровью и корчится от боли, но физической расправы я учинить не могла, приходилось работать с тем, что есть. — Посмотри внимательно, как я счастлива на этих кадрах. Ты когда-нибудь видел меня такой? — Желваки на его лице заходили, он с трудом сдерживал себя, чтоб не добить меня прямо тут, на больничной койке. Я расхохоталась, как сумасшедшая и принялась срывать с себя электронику.
Палата тут же наполнилась медицинским персоналом. Мне вкололи какой-то препарат и я отключилась вновь.
Честно говоря, я с радостью отправилась бы к праотцам, чем видеть лицо Бессонова, понимать, что он меня ненавидит, и ненавидеть его в ответ. Еще вчера я была самой счастливой, а сегодня я потеряла все. Можно было сколько угодно обвинять в случившемся Антона, но Глеб даже не удосужился спросить как это могло произойти, он просто меня убивал, не дав ни единого шанса.
Когда в следующий раз я пришла в себя, Бессонов сидел рядом и держал мою руку в своей.
— Послушай меня, Детка. Если ты начнешь дурить, я упеку тебя в психушку и ты закончишь свои дни там. Как только тебя подлатают, я заберу тебя домой. Будь умницей и возможно, у тебя появится шанс увидеть в жизни что-то более радостное, чем я, но это вряд ли.
Так прошло несколько дней. Бес не отлучался. Он пытался со мной разговаривать, но я редко отвечала. Тяжело вести беседы с человеком, который пытался сжечь тебя заживо и убил вашего не родившегося ребенка. Однажды, я все-таки сказала:
— Посмотри на себя. Во что ты превратился. Сидишь здесь и медленно сходишь с ума. А может быть уже сошел. Убивая меня, ты убиваешь себя. Может быть меня и нет, а я всего лишь плод твоей фантазии?
— Ты права, Милая. С той лишь разницей, что убила нас ты.
  
Глава 27. Искупление
 
Время тянулось неумолимо медленно. Каждый вечер я засыпала с мыслью о Глебе, который меня любил, и которого любила я, а просыпалась с неуемной жаждой крови. Мне очень хотелось остаться одной и выплакать все, что накопилось, но по непонятным причинам Бессонов дежурил круглосуточно. В виду его постоянного присутствия мне приходилось держать себя в руках, меньше всего я хотела бы обрадовать его своими слезами. Иногда я ловила в его глазах страх, он словно переживал, что я возьму да и сигану из окна. И был близок к истине.
 
— Тебе не надоело пасти меня? Ты так весь бизнес потеряешь.
— Не беспокойся, на твой век бабла хватит.
— Вообще-то, я вполне нормально себя чувствую. Мои ребра срослись. Можешь ломать их заново.
Бессонов поморщился:
— Если ты рассчитываешь на то, что я буду валяться у тебя в ногах и умолять простить меня- не дождёшься. Я понятия не имею, почему не довел начатое до конца, но непременно это сделаю.
— Да-да, я помню, ты- человек слова, чести и прочая ерунда. Только одного пройдоху все не можешь поймать, но это никак не умаляет твоей крутости.
Он сверкнул глазами и вышел из палаты, хлопнув дверью. Вернувшись через несколько минут, кинул мне одежду и сказал:
— Одевайся, мы едем домой.
К нему или ко мне уточнять я не стала. По большому счету, мне было все равно. Моя жизнь была разбита на «до» и «после». Так вот в «после» я не видела особого смысла.
Конечно, Глеб привез меня в свой дом, где успели сделать ремонт, так что ничего не напоминало больше о пожаре. Наверно, об этом инциденте и вовсе никто не знал, вот и ходили-гадали с чего это хозяину приспичило делать ремонт.
Я поселилась в «своей» комнате, такой ход вещей устраивал нас обоих. Видимо, Бессонов хотел видеть мое милое личико по утрам так же сильно, как я — его. Зачем он держит меня здесь, оставалось загадкой.
Как-то вечером, я сидела в баре, дегустируя винную коллекцию Глеба и готовилась перейти на более крепкие напитки. Последнее время я редко находила себе более интересное занятие, чем опустошать его погребок. Услышав шум колес, я решила, что мой мучитель вернулся домой. Я второй день собиралась начать серьезный разговор о том, что так продолжаться больше не может и все в этом духе, но Бес как назло куда-то запропастился. Вот и сейчас вместо него на пороге возник Борис.
— Привет. Заливаешь горе?
— Привет! — Отсалютовала я радостно. — Не горе, радость! Второй день не вижу твоего братца- жизнь налаживается.
Борис налил себе в бокал виски, чокнулся со мной и продолжил:
— Не хочешь рассказать, что случилось в том доме?
— О, Боги! Я должна обсуждать это с тобой? — возмутилась я. — Ты даже не моя подружка, подослали бы лучше Машку. — я расхохоталась. — А вообще, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Найдите Коломейцева, найдете кино.
— Полина. Он тебя вынудил? Напугал? Угрожал?
— Брось! Бесу придется смириться с тем, что он не Бог в постели вот и все. И да, он вообще нигде не Бог. Другого объяснения не будет.
— Он убьет тебя. — Немного помолчав, Борис продолжил- Ты ведь звала в бреду его, Глеба.
— Потешь мое любопытство, расскажи какого черта, он передумал убивать меня в этот раз?
— Ребенок. Он хотел спасти ребенка.
— Серьезно?! Сначала использовал его как боксерскую грушу, а потом вдруг решил спасти?!
— Он не знал. Потом что-то не давало ему покоя. Кровь. Кровь. Кровь. Ее вообще не должно было быть. И тебе было больно не там, куда он бил. Да и не преувеличивай его изуверства, у тебя не было ни одного перелома.
— Ага, это вообще был массаж.
— Ты могла его остановить лишь сказав о своем положении, но ты молчала.
Я налила полный бокал и выпив залпом сказала:
— Я- шлюха, Бессонов- рогоносец, а Антон или как там его- воплощение мужской силы. Занавес. — сделав картинный реверанс я удалилась в свою комнату.
Ни на следующий день, ни через день Глеб так и не появился. Я чувствовала прилив жизненных сил и энергии. Так бывает с приговоренным к виселице. По дороге на эшафот он уверен в завтрашнем дне так, как никогда не был уверен в нем до этого. Наверное, потому что от него больше ничего не зависит, мерзкое ожидание приговора больше не терзает его, он еще жив, но уже свободен. Вот и я восприняла слова Бориса, как приговор судьи. «Он тебя убьет»… Что ж, у меня была масса возможностей воспользоваться документами и сбежать до того, как он узнает об измене. Я этого не сделала, видимо кишка тонка. Всю жизнь прятаться и думать о нем, страдать и ненавидеть себя за трусость. «Ночь, проведенная в объятиях любимого того стоит»- сказала я в больнице, имея в виду совсем не те объятия, о которых он подумал. Но я с самого начала знала, что играю с огнем и проиграю.