Лабиринты чувств
Мама вздохнула и взялась за Олину рецензию.
Господи, и здесь то же самое! Просто один стиль! Или их теперь так учат?
Конечно, надо признать, что написано бойко, живо, читается с интересом… но… что-то…
Она отложила газету, прикрыла глаза и принялась вспоминать…
Всем ее девочки казались одинаковыми, и только она замечала, какие они разные. Вот, взять хотя бы школьные сочинения… Да, сочинения. Юлька всегда искала необычное сравнение, старалась опровергнуть привычные штампы. А Оля… честно сдувала выдержки из школьного учебника. Ну, иногда для разнообразия пользовалась мамиными методичками. Конечно, на «пять», не придерешься… Но какие разные были у сестер эти пятерки.
Юлька в пылу своей полемики могла запутаться в стилистических нагромождениях, раздувала предложение на полстраницы и забывала, что чему подчиняется…
А у Оленьки все гладко, складно, правильно. Фразы округлые и ясные. Да только не свои, а чужие.
И Юлькин стиль с тех пор не изменился, только появилась профессиональная отшлифованность. А Оленька… будто переродилась… Или стала подражать сестре?
Елена Семеновна аккуратно сложила газеты в папку и принялась за уборку. Дочери так стремительно убежали Даже тортик не доели. Надо отрезать кусок для соседской девочки…
Она сложила посуду, отнесла на кухню, стукнула в Лидину дверь. Никого. Наверное, в детский сад пошла…
В этих коммуналках не поймешь, чей веник стоит за плитой, чья швабра в ванной? Ну ничего, авось не обидятся.
И хотя Оля накануне вылизала комнату, по ее мнению, до полного блеска, Елена Семеновна все равно нашла, что еще требует немедленного приложения хозяйской руки.
В шкафу все свалено как попало. На столе творческий раскардаш…
Она сложила листочки в стопочку, закрыла машинку футляром и выдвинула ящики. Так и есть. Поверх пачки с бумагой валяются использованные ленты для машинки, пузырек засохшей шрифт-замазки, скомканные черновики, какие-то фотографии, старые газеты…
Она вынула все из ящиков на пол, отложила в сторону кучку на выброс. Фотографии — в одну сторону, газеты…
Ой, да они вовсе не старые. Несколько одинаковых номеров с Оленькиной статьей о «Севильском цирюльнике» в постановке молодого талантливого режиссера… Написано с вдохновением, и молодой человек симпатичный… Может, что-то у них возникло? Симпатия… душевный порыв… Матери ведь умеют читать между строк.
Она вгляделась еще раз в портрет этого режиссера… и тут взгляд поневоле скользнул вниз, на подпись… А там ясно и отчетливо жирным типографским шрифтом было выведено: «Ю». Юлия!
По коридору прокатился детский топоток и раздался зычный голос Лиды:
— Куда в ботинках? О швабру вытри. Где швабра?
— Ох, простите, это я взяла, — поспешила к ней Елена Семеновна, захватив приготовленную тарелочку с тортом.
Лида расцвела от удовольствия. И как только у такой хорошей женщины уродилась такая шалава, как Олька?!
— Лидочка, вы не помните, — дипломатично начала издалека Елена Семеновна, — девочки не упоминали о таком Денисе Ивашенко? Он «Фигаро» ставил…
— Ну так! — в сердцах пробасила Лида. — Он и есть фигаро! Тьфу! Юлька его прославить решила, а он с ней так… пофигарил!
— Как? — схватилась за сердце Елена Семеновна. — Обманул? Бросил?
— Да и слава Богу! — поспешила утешить ее Лида, вспомнив о больном сердце. — Она себе лучше нашла!
— В каком… смысле?
— Ну… — Лида помялась и поняла, что ляпнула лишнее. — Вы только не думайте ничего. Юлька как раз скромная… Я ей порой говорю: «Да выгони ты эту шалаву, а то никогда замуж не выйдешь!» А вышла бы за приличного, и комната бы освободилась …
— Какую шалаву? — тихо спросила Елена Семеновна.
Лида густо залилась краской, низко склонилась над своим замком и забормотала:
— Ну… мало ли тут всяких шалав вокруг молоденьких девушек крутится… Гнать их всех надо! Правильно я говорю?
Елена Семеновна нервно скомкала в руке газету, поправила очки и пристально посмотрела на нее.
— Лида, а вы городской телеканал смотрите?
— А как же!
— И какое ваше мнение о моей Оле?
Лида напрягла все свои извилины Нет, Юлька ей о городском канале ничего не говорила… Только о прическах…
— Никогда не видела, — выпалила она. — Да и что ей там делать? Все равно что мне в Большом театре танцевать! — Она от души расхохоталась, довольная своим сравнением, и тут же спохватилась, увидев, как изменилось лицо Елены Семеновны: — Ой! Я вообще-то нерегулярно… может, пропустила… Да и вообще, я их путаю… Не пойму, одна или другая…
— Большое спасибо, — с достоинством кивнула Елена Семеновна и машинально погладила по голове притихшую Катюшку. — Ты ешь, ешь, это тебе…
Когда дочери вернулись, она сидела в кресле под лампой и читала. Вернее, делала вид, что читала. Подняла голову, сняла очки и посмотрела на обеих пристальным взглядом.
— Как съездили?
— Прекрасно. Все приняли.
— И о чем же ты писала, Юля?
— О премьере в Доме кино.
— Это было в пятничном номере.
— Мамочка, там каждый день премьера, — нашлась Юлька.
— Понятно, — мама кивнула ей. — А ты, Оля?
Ольгу вопрос застал врасплох. Она растерянно оглянулась на Юльку.
— А Оля о новой программе… — начала было та, но мама оборвала.
— Я не тебя спрашиваю.
И тут Юлька заметила на столе аккуратно разложенные газеты с портретом Дениса. Те самые экземпляры, которые она забрала из редакции, чтобы Денис мог раздать их своим знакомым, похвастаться, а потом сунула в ярости в глубину ящика и забыла о них.
Оля тоже их увидела, побледнела и пролепетала:
— Мама, я сейчас тебе все…
Но мама уже смотрела на Юльку.
— Юлия, почему ты меня обманула? — горько спросила она.
— Я? — опешила Юлька.
— Да. Ты сказала, что это не твоя статья. Почему?
— Она мне не нравится, — вскинула на нее глаза Юлька. — Ее искромсали.
Мама усмехнулась:
— Понятно. Значит, сестре ты подарила, что тебе негоже? Ну-ка, Оля, покажи мне свой красный диплом.
— Зачем? — жалко пролепетала Оля.
— Хочу посмотреть. Сегодня я засомневалась, что у тебя «отлично» по русской литературе.
— У меня, кажется… Он в редакции… в отделе кадров…
— Ты даже не знаешь, что диплом должен храниться дома, — вздохнула мама. — В личное дело вписывают только номер. Или вкладывают копию.
— Мамочка, ты только не волнуйся… — начала было Юлька.
— Итак, — перебила мама. — С какого курса тебя выгнали? Только честно.
— Меня не выгоняли!
— Ты лжешь мне в глаза.
И под ее разгневанным взглядом Оля съежилась и понурила голову.
— Меня отчислили… за академ-задолженности… Я отказалась пересдавать…
— Почему? — изумилась Елена Семеновна.
— Ну… — Оленька помялась и вздохнула. — Все равно бы из меня журналист не вышел…
— Мамочка, это был честный шаг, — решительно вмещалась Юлька. — Оля не стала занимать чужое место.
— Семь лет! — охнула мама. — Вы семь лет меня дурачили. На что вы рассчитывали? Ведь сколько веревочки не виться… — она назидательно подняла вверх палец, — а кончику быть.
— Мы не хотели тебя расстраивать, — промямлила Оля.
— И чем же ты занималась эти семь лет? Не училась, не работала…
— Она работала, — быстро встряла Юлька, пока сестра не брякнула что-нибудь сгоряча. — Она работает, мамочка. Оля… манекенщица. Правда. Она ведь у нас красивая…
— Манекенщица?! — у мамы в глазах застыл неописуемый ужас. — Золотая медаль! Великолепный английский! И манекенщица… Разве это профессия, выставлять себя на обозрение?
— Мама, ты же сама нас учила… — затараторила Юлька. — Нет плохой работы, есть плохие люди… А раз художники создают новые модели, их же надо кому-то показывать. И так, чтобы оценили по достоинству…
Мама трагическим жестом прикрыла рукой глаза.
— Моя дочь — вешалка для платьев! — воскликнула она. Если б она знала, что была на волосок от истины…