Кухонный бог и его жена
Конечно же, успокоившись, я поняла, что Перл сделала это уже давно. Может, лет двадцать пять назад, потому что сейчас ей уже больше сорока. И она больше не любит РД, потому что она замужем за Филом Брандтом. Он не китаец, но все равно приятный мужчина, доктор, хотя и не с лучшей специальностью.
Когда Перл только нас познакомила, я старалась быть с ним очень любезной.
— О, так вы доктор! — сказала я. — Тогда я пошлю к вам всех своих друзей, чтобы лечились только у вас.
А потом он уточнил, какой он именно доктор. Патологоанатом! Тот, кто осматривает людей, когда уже слишком поздно. Ну и как я пошлю друзей к такому врачу?
Вот у Перл хорошая работа, она — речевой терапевту недоразвитых детей, хотя она велела мне никогда так не говорить.
— Мы больше не называем их недоразвитыми или с отклонениями, — сказала она мне несколько лет назад. — Мы говорим, что они «дети с особенностями развития». Важнее всего сами дети, а их особенности идут только вторым номером. И я занимаюсь не только их речью, я скорее логопед-дефектолог, работаю только с теми малышами, у кого проблемы с общением выражены от средней до тяжелой степени. Их нельзя назвать недоразвитыми.
Я попросила ее еще раз объяснить, чем она занимается, и она написала: «речевой терапевт, логопед-дефектолог для детей с задержкой развития». Я прочитала записку много, много раз, листок до сих пор лежит в моей сумочке, но я по-прежнему не могу произнести эту фразу. Наверное, Перл и меня теперь считает недоразвитой.
У обеих ее дочерей, конечно, нет никаких сложностей с английским. Когда старшей было всего два года, она подбежала ко мне в прихожей с криком: «Ха-бу! Ха-бу! Ха-бу приехала!» И я подумала: «Какая умница! Знает, как сказать “бабушка” на шанхайском».
А потом моя внучка сказала на английском: «А какие ты привезла нам подарки? И сколько? И где они?»
— Правда изумительно? — спросила Перл. — Она уже разговаривает полными предложениями, а большинство детей в ее возрасте пользуются одним — двумя словами. Она очень умная девочка.
— В чем же польза, когда ребенок умен в таком смысле? — спросила я. — Тебе бы научить ее себя вести и не выпрашивать подарков. Как я учила тебя.
Дочь посмотрела на меня с улыбкой, но нахмурившись.
— Ох, мам, — только и сказала она.
«Ох, мам», и все, и никаких споров.
Вот что я вспоминала, убирая ее комнату. Она у меня такая. А я — другая. Я всегда стараюсь быть очень вежливой, чтобы никого не задеть, и с родными обращаюсь так же, как с незнакомцами.
Вдруг моя рука наткнулась на что-то под кроватью. Ох уж эти внучки, так все разбрасывают, когда играют! Я потянула, и в руках у меня оказалась розовая пластиковая коробочка. Запертая — без ключа не откроешь. На ее крышке написано: «Мои тайные сокровища».
О, я вспомнила! Я подарила эту коробочку Перл. на день рождения, ей исполнялось десять лет. Тогда она открыла ее и заглянула внутрь.
— Она пустая, — сказала моя дочь. А потом посмотрела на меня так, словно я должна было это изменить.
— Ну конечно. Сейчас она пуста, но в нее можно класть всякую всячину.
Вероятно, коробочка показалась ей старомодной, как и туалетный столик. Но для меня эти вещи были очень современными. Я думала, они ей очень понравятся.
— И что же туда класть? — спросила она.
— Секреты, что-нибудь личное, американскую ерунду.
Она молча уставилась на крышку. Изображенная на ней девочка с конским хвостиком из желтых волос лежала на кровати, уперев ноги в стену, и болтала по телефону. Из-за этого мы тоже часто ругались — из-за бесконечных телефонных разговоров Перл.
Но сейчас я видела, что желтый хвостик закрашен черным, а сама коробка, некогда хранившая только разочарования, потяжелела. В ней было так много всего!
О, как я обрадовалась! Я могу открыть сокровища сердца моей юной дочери, которые она хранила от меня в тайне столько лет!
Я стала выдвигать ящики в поисках ключа. И не находила его. Я посмотрела под кроватью и нашла там пару старых китайских шлепанцев, с дырками над большими пальцами.
Тогда я решила сходить вниз и взять нож, чтобы вскрыть коробку. Но мои мысли понеслись вперед быстрее ног. Что там, внутри? Какие обиды и печали? Увижу я их — и что с ними делать? Что, если дочь, которую я найду в этой коробке, не имеет ничего общего с той, которую, как мне кажется, я воспитала?
Я пыталась определиться. Вскрывать замок или нет? Положить коробку на место или открыть позже? Обдумывая эти вопросы, я приглаживала растрепавшиеся волосы. Вдруг моя рука коснулась шпильки-невидимки, и все мои сомнения развеялись. Я вынула невидимку и вставила ее в замок коробки.
Под крышкой оказались две крохотные помады, розовая и белая, и украшения: серебряная цепочка с крестом, кольцо с фальшивым рубином в одном креплении и прилепленной жевательной резинкой в другом. Там было еще много всякого хлама, даже ужасного: тампоны, которые я велела ей не использовать ни в коем случае, голубая подводка для глаз, которой я тоже запрещала ей пользоваться. А на самом дне лежали глупости вроде объявления о «Дневной дискотеке Сэди Хокинс» и письма от ее подруги Дженет. Я помню эту девочку, ее мать позволяла ей постоянно думать о мальчиках.
Перл все время спорила со мной.
— Почему я не могу пригласить мальчика к Сэди Хокинс? Дженет идет, ей мама разрешила.
— И ты хочешь последовать примеру девочки без царя в голове? Ты хочешь слушаться ее мать? Да этой матери и дела нет до своей дочери!
И теперь все это снова проносилось перед моими глазами. Я открыла одно из писем Дженет. Что это? «Эй, чик-чирик. Он с ума по тебе сходит. Одурачь его. Пообжимайтесь».
Я была права! У этой девочки в голове гулял ветер.
А потом я увидела кое-что еще, и у меня перехватило дыхание. Там лежала маленькая открытка с изображением Иисуса, на обороте которой было написано: «Светлая память Джеймсу И. Лю». Там было еще много слов. И дата его рождения, 14 апреля 1914 года. И дата смерти, зачеркнутая черными чернилами. Сердитыми беспорядочными штрихами.
Мне стало тепло и грустно одновременно, как обычно чувствуешь себя, когда слышишь старые песни, которые почти забыл. Сердце готово плакать над каждой замолкающей нотой, а ты можешь только повторять: «Все так! Все было именно так!»
И только тогда я поняла, что была не права. Я захотела сейчас же позвонить Перл и сказать ей: «Теперь я знаю. Ты горевала. Ты оплакивала, пусть незаметно, но внутри это было. Ты любила своего папу».
Но потом я вспомнила, что вчера Хелен пообещала раскрыть Перл мои тайны, мою ложь. Разве будет после этого дочь верить своей матери?
Я вытащила пылесос, чтобы собрать пыль, которую в суматохе разнесла вокруг. В прихожей вычистила ковер, пластиковую решетку, края коврика, выглядывавшие из-под решетки, потом подняла решетку и почистила коврик под ней тоже. Сам коврик под решеткой сохранил яркость цвета и походил на золотую парчу, а вот его края истрепались и выглядели грязными. И что бы я ни делала, они оставались такими. Их не удавалось отчистить, как и пятна на моей жизни.
Я села на диван и, когда настало утро, все еще сидела там, без сна, держа в руках письмо от Красотки Бетти. Я думала о всех случаях, когда Вэнь Фу мог умереть, должен был умереть: на войне, когда гибло столько пилотов, в автомобильной аварии, когда он врезался в джип и убил человека, когда коммунисты захватили власть и перебили Гоминьдан, во время «культурной революции». Смерть выкашивала сотни, десятки сотен людей, а он жил и жил. Сколько раз он должен был сойти в могилу!..
А теперь Красотка Бетти пишет, что Вэнь Фу умер в постели, в окружении семьи — второй жены и ее детей, брата и его жены — и друзей-пилотов.
Я даже могла представить себе, как их слезы падают на его лицо, как они гладят его по волосам, прикладывают грелки к холоде кипим ногам и причитают, безутешно взывая: «Не уходи! Не уходи!»
В письме говорилось, что он тихо скончался из-за слабости сердца в возрасте семидесяти восьми лет.