Доброе дело (СИ)

— Мой муж ничего про завещание не говорил, — повторила она свои прежние показания, — а я и не спрашивала. Вы правы, мне Захарушка наследство обеспечил. Но я не спрашивала и до того.
— Правильно ли я вас понял, Ангелина Павловна, что Захар Модестович человеком был скрытным и осторожным? — захотел я уточнить.
— Захарушка просто не любил говорить о своих делах с теми, кого они не касались, — ответила вдова. — Меня не касались дела с наследством его родни, он со мной о них и не говорил.
Что же, позиция очень удобная. Не в том смысле, что именно так Ангелина Павловна себя в браке и вела, как раз в это я верил с большим трудом, а в том, что ей было до крайности удобно отвечать так на допросе — я, мол, не я, лошадь не моя и вообще, моя хата с краю, ничего не знаю. Стоило в очередной раз признать, что вдова оказалась женщиной умной, причём не просто умной для актрисы (не так это и сложно, как я выяснил во время своего визита в театр), но и умной вообще. И если, с учётом того, что мы теперь знали, мужа отравила всё-таки она, то разоблачить её нам с приставом будет очень, очень и очень сложно. Другое дело, что как раз тут я уже был почти уверен — Ангелина Павловна этого не делала. Незачем ей это.
Так же, должно быть, полагал и Шаболдин, потому что вдову он отпустил, после чего, довольно потирая руки, обратился ко мне:
— Что, Алексей Филиппович, похоже, только Фёдор и Ольга Гуровы у нас подозреваемыми и остались!
Как ни крути, так оно и выходило, но что-то не давало мне с Борисом Григорьевичем согласиться. Предвидение? Нет, оно-то как раз предательски помалкивало. Зато по дальним закоулкам сознания тихонечко блуждали сомнения — то ли мы чего-то не увидели, то ли увидели, но не поняли, то ли поняли, но не так, как оно следовало бы. Да и слишком уж просто всё получалось, что само по себе настораживало. Но вот толком эти мои сомнения мне не то что сформулировать, а даже представить не удавалось, поэтому Шаболдину я их высказал очень кратко и в самых осторожных и необязательных выражениях.
— Ну, не знаю, Алексей Филиппович, не знаю, — покачал пристав головой. — Я, сказать по чести, тоже не всё тут пока что понимаю, но сдаётся мне, вопрос здесь не в том, виновны младшие Гуровы или нет, а в том, как их виновность доказать.
Для спора с приставом у меня не имелось никаких серьёзных аргументов, а соглашаться не давали те самые сомнения, поэтому я попросту отмолчался. Так или иначе, надо продолжать накапливать сведения и рано или поздно их количество перейдёт в качество. Загвоздка тут состояла в том, что в накоплении тех самых сведений мне пока что участвовать было сложнее, чем приставу, а потому и в обдумывании их я от Бориса Григорьевича натуральнейшим образом зависел. Нет, никакого соперничества, но понимание того, что большую часть общего дела делаю не я, как-то не радовало. Впрочем, я сразу сообразил, что переживать мне по этому поводу не следует — пристав честно исполняет службу, вот и собирает сведения. Собирает, надо отдать ему должное, старательно и добросовестно.
Идти в дом Гуровых Шаболдин сегодня не собирался, поскольку вопрос со снятыми Захаром Модестовичем деньгами уже прояснил. Вместо этого пристав вознамерился привести в порядок накопившиеся бумаги — допросные листы, полученные из различных мест справки, списки с денежных бумаг и прочее, а также продумать дальнейшие свои действия. Но и эту работу он пока что оставил на потом и распорядился подать чаю.
За чаем мы с Борисом Григорьевичем снова разделили между собой работу, опыт показал, что так дело продвигается лучше. Я взялся ещё раз поговорить с Николаем Погореловым и попробовать уточнить его показания относительно поведения домочадцев и гостей от ухода из столовой Ангелины Павловны и до появления в доме губных, а Шаболдин повторил своё желание засесть за бумаги. Так что после чаепития я отправился к Погореловым.
…Младший Погорелов выглядел теперь куда лучше, нежели в губной управе. Оно и понятно — домашний арест, фактически им отбываемый, в любом случае лучше содержания в камере. Возвращение домой сына, пусть и с ограничениями свободы, привело и к благоприятным переменам в наружности и поведении его родных — Матвей Николаевич встретил меня с самым искренним радушием, сразу же пригласив отобедать, Анна Модестовна будто сбросила несколько лет и выглядела сейчас очень даже привлекательно, Елизавета Матвеевна обзавелась лёгким румянцем, чего в прошлый раз я у неё и близко не видел. Для поддержания доверительности в разговорах отказываться от приглашения к обеду я не посчитал возможным, и написал Вареньке короткую записку, с которой к нам тут же отрядили мальчишку из прислуги — телефона в доме Погореловых не было. Интересно, кстати, почему — да, дорого, но что-то не верилось, будто профессор Царской академии не может себе такое позволить.
 
До того, как все сели за стол, я как раз успел побеседовать с Николаем Погореловым. Повторяя свои показания в спокойной домашней обстановке, Погорелов-младший на удивление подробно и обстоятельно перечислил, в каком порядке младшие Гуровы и гости поднимались на третий этаж, в каком спускались обратно в столовую, вот только о перемещениях прислуги сказать ничего не смог. Впрочем, держась вместе с хозяевами и гостями, он просто не мог эти перемещения видеть. Забегая вперёд, добавлю, что мать и сестра слова Николая полностью подтвердили.
Сам обед понравился мне царившим за столом дружелюбием, а вот по поданным кушаньям можно было предположить, что в доме действует, как сказали бы в прошлой моей жизни, режим экономии. Нет-нет, всё было приготовлено отменно, стол сервирован на должном уровне, но исходные продукты, с которыми работали на кухне, явно обошлись Матвею Николаевичу очень и очень дёшево. Тут же вспомнилось и отсутствие в доме телефона, зародив во мне стойкую уверенность, что то ли старший Погорелов стеснён в средствах, то ли он откладывает деньги на какую-то крупную трату. Понятно, прямо спрашивать хозяина дома об этом было бы с моей стороны недопустимо, однако же выяснить причины подобной скромности не мешало. Пока что я решил, что стоит спросить Леонида, он-то как раз знать их мог.
Кстати, о Леониде… Дело с системой обучения заводских артефакторов откладывать не хотелось, поэтому я собрался к концу присутственных часов ещё зайти к Шаболдину и как-то обеспечить себе свободное от розыска время. Идея, как выяснилось, оказалась вполне здравой — Борис Григорьевич сказал, что по опыту допросов прислуги одним днём дело не обойдётся, так что три дня у меня всяко освободились — про желание пристава привести в порядок бумаги тоже не забываем. А то и больше, потому как впечатлившись поведанными мною подробностями, что я уточнил у Погорелова, пристав загорелся желанием не только сравнить их с показаниями Гуровых, но и получить столь же обстоятельную картину передвижения по дому прислуги. Про явные признаки экономии денег в доме Погореловых я приставу тоже рассказал, он обещал попробовать выяснить причины негласным порядком. Перед тем, как я ушёл, мы договорились, что если Шаболдину что-то срочно от меня понадобится, он позвонит мне по телефону, но без острой необходимости постарается этого не делать.
Домой я вернулся в такое время, когда позвонить Леониду было ещё прилично, и откладывать приглашение не стал. Варенька, понятно, обрадовалась, что завтра я весь день проведу дома, а послезавтра она увидится с Татьянкой, понятно и то, каким именно образом она мне свою благодарность за такие благодеяния выразила. Уснула супруга после наших приятных занятий быстро, у меня же заснуть никак не получалось, зато появилась возможность подумать в самой что ни на есть спокойной обстановке.
Итак, как наше с Шаболдиным дело выглядит сейчас? Мы знаем, что травить мужа из-за наследства Ангелине Гуровой никакого прока не было — она это самое наследство уже получила. Честно сказать, такой поворот мне даже пришёлся по душе, потому что всё, что я успел узнать о вдове отставного палатного советника Гурова, вызывало у меня симпатию к ней — и необычные для женщины её рода занятий умственные способности, и то, что она сумела избежать привычной для большинства актрис участи содержанки, и её участие в устройстве жизни девиц, пострадавших от растлителей, да и актрисой она была, если верить знающим людям, замечательной. Сам-то я Ангелину Красавину на сцене не видел — едва вернувшись из Мюнхена, попал на военную службу, так что мне тогда было не до походов в театр, а уже вскоре после моего возвращения из Усть-Невского она вышла замуж и сцену оставила. Вот, кстати, интересно — вернётся она в театр или нет? С одной стороны, доход по облигациям пусть и невелик, но в течение длительного времени обеспечит ей сравнительно безбедную жизнь, с другой же стороны, такая жизнь хороша для дворянской вдовы, но удовольствуется ли ею великая, как про неё говорят, актриса? Так или иначе, я мысленно желал Ангелине Павловне всего самого хорошего.