Зной пустыни

— Теперь моя очередь, — сказал Алан.
Горячие пальцы нежно пробежали по ее шее, спускаясь все ниже, обжигая огнем блаженства, пока не скользнули в ложбинку грудей.
Почему нежные прикосновения рождают столь болезненные вспышки желания? Ощущая животом его возбуждение, Лиз завела руки за спину и расстегнула молнию.
Платье скользнуло на пол, и она осталась лишь в трусиках, ажурном поясе и черных чулках. Интимные детали туалета всегда действовали на Алана. Хриплый стон подтвердил, что ее выбор был верным.
— Как ты прекрасна! — шептал он, осторожно сжимая мощными руками ее грудь. Потом начал поглаживать круговыми движениями, едва прикасаясь к коже. Лиз с дрожью нетерпения ждала, когда его пальцы достигнут места, которое буквально сгорало от жажды ласки. Нежно-розовые соски мгновенно напряглись, едва он стал пощипывать и потирать их.
— Ты сводишь меня с ума, — прошептала она.
— Леди, это чувство взаимно.
Он слегка прикусил один сосок, продолжая ласково пощипывать и потягивать другой. Вид бронзовой щеки, припавшей к ее груди, отозвался в ней новым спазмом желания.
— Сильнее!
Зубы нежно сомкнулись вокруг соска, вызвав у Лиз волну наслаждения, граничившего с болью. Оторвавшись от одной груди, Алан тут же занялся другой. Когда оба соска набухли и покраснели, он откинул назад голову, любуясь плодами своих трудов.
Лиз опустила глаза и увидела, что брюки стали ему тесны.
— Лучше разденься, — сказала она, кладя руки себе на грудь.
Этот жест всегда выводил его из равновесия. Он сбросил одежду. Освобожденный член был так напряжен, что причинял ему боль, и Алан с трудом удержался от того, чтобы швырнуть Лиз на пол и овладеть ею. Но ведь самое сильное наслаждение состоит в возможно более долгом воздержании от наслаждения.
— Ты готов любить меня? — Ее глаза сверкали, в уголках рта затаилась манящая улыбка.
— Не совсем, ты еще одета.
— Ну, это секундное дело.
— Оставь чулки и пояс, сними только трусики.
Когда она выполнила его просьбу, он отступил на шаг и полюбовался результатом. Блестящие черные чулки и ажурный пояс оттеняли молочную белизну ее бедер, подчеркивали нежную округлость живота и впадину пупка. Алан не отрываясь смотрел на маленький холмик, покрытый завитками цвета темной меди. Не в силах больше сдерживаться, он поднял Лиз на руки, отнес на кровать и принялся исследовать места, к которым был прикован его взгляд, губами, языком, руками…
Ее соски набухли. Он слегка приласкал, и она тут же среагировала, начав гладить руками его член. Эти прикосновения довели его почти до экстаза. «Нет, нет, еще рано», — подумал он, стиснув зубы. Сегодня он должен доставить ей ни с чем не сравнимое наслаждение. Он осторожно отвел ее руку и положил на курчавый холмик. У него свело ноги от желания.
— Сейчас я вложу в тебя свой палец, — сказал Алан, — и я хочу, чтобы рядом с ним был и твой палец. Ты должна почувствовать то же, что чувствую я.
Раздвинув половые губы, он, как опытный гид, повел Лиз в глубину ее собственного естества, где было тепло, скользко и влажно. Ее тело напряглось, готовое к пароксизму страсти.
— Ты хочешь большего?
— Да, да, да!
Тогда он зажал два ее пальца своими и ввел все четыре внутрь, зачарованно глядя, как темная и белая руки все глубже входят в широко раскрытые ворота дворца страсти. Сначала Алан вводил пальцы на всю глубину и медленно, словно нехотя, возвращал обратно. Ее дыхание стало учащаться, и ему в такт он ускорил свои движения.
Приподнявшись на подушках, зачарованная Лиз наблюдала за приближением оргазма. Мышцы сократились, охватив сплетенные пальцы. Закрыв глаза и исступленно выкрикивая имя Алана, она достигла той степени наслаждения, когда дающий и принимающий сливаются воедино.
Волна схлынула. Он взял ее руку и начал целовать влажные пальцы. Потом, отодвинувшись в изножье кровати, он стал ласкать ее языком, К изумлению Лиз, в ней опять проснулось жгучее желание.
Алан в изнеможении лежал на подушках. Хотя витавший в спальне запах страсти был ему приятен, все же следовало встать и принять душ. Но у него не было сил. И судя по тому, как Лиз, свернувшись калачиком, прижалась к нему, сил не было и у нее.
 
Но время наслаждения прошло, настало время серьезного разговора, к которому Алан готовился много лет.
— Ты спишь?
Она заворочалась, придвигаясь к нему еще ближе.
— Почти. Ты знаешь, как убаюкать женщину.
— Давай сядем. Нам надо поговорить.
Она застонала.
— А это не может подождать до утра?
— Нет, не может.
— Будь умницей, дорогой, уже четвертый час, — пробормотала она, зарываясь лицом в подушку.
— Это очень важно, Лиз.
Вздохнув, она села, лениво потянулась и закинула руки за голову. Ее груди вызывающе поднялись.
— Вообще-то я не очень хочу спать.
Алана снова пронзило желание, но, решив не отвлекаться, он прикрыл Лиз простыней, закутав по самую шею.
— М-да, — протянула она, — кажется, это действительно серьезно.
— Да, серьезно.
За последние годы он сотни раз повторял речь, которую собирался произнести. Но теперь все романтические слова куда-то попрятались.
— Сейчас у твоего дома должна пастись дюжина лошадей, — выпалил он.
— Я думала, для одной ночи скачек вполне достаточно.
— Я говорю не о любовных играх. Когда индеец племени апачи хочет взять женщину в жены, в качестве приданого он приводит своих лучших коней. Я хочу взять тебя, Лиз.
Он ждал ее ответа. Но в спальне раздавалось только его хриплое дыхание.
— Я люблю тебя. Мне кажется, что и ты меня любишь.
Лиз окончательно проснулась.
— Конечно, я люблю тебя. Просто обожаю! Но мы никогда не говорили о браке. Я думала, тебя устраивает такое положение вещей.
— Раньше устраивало. Но теперь я хочу большего. Все должны знать, что ты — моя.
Она взвешивала каждое слово, которое собиралась произнести.
— Думаю, это будет не слишком мудро с нашей стороны. Мы же договорились, что наша личная жизнь останется нашим личным делом. Я очень много работала, чтобы ты стал звездой живописи. А ты хочешь, чтобы критики решили, что я делала это только из-за наших отношений? Брак был бы непоправимой ошибкой для нас обоих. Я — твоя. Ты это знаешь. Зачем же искушать судьбу? Мы так счастливы.
Алан стиснул зубы.
— Хорошие слова, Лиз. Хорошие, но очень глупые. В них нет смысла.
Она плотнее завернулась в простыню, словно желая защититься от него.
— Что за странная фантазия? Ты решил оставить после себя свою копию? Не забывай, я слишком стара, чтобы рожать детей. Ты хочешь завести семью? Но у нас уже есть семья. Художники нашей галереи — вот наша семья, а твои картины — лучшее наследство, чем дети, которых оставляет после себя большинство людей.
— Пустые слова.
— Алан, прошу тебя, не форсируй события.
Зная, что она великолепная актриса, Алан не слишком доверял той боли, которая прозвучала в ее голосе.
— Ты должен мне все объяснить.
— Это долгая история.
Ей придется открыть ему часть прошлой жизни, но только часть. Она не может рисковать, не может рассказать, кем является на самом деле. Привычка к обману стала ее второй натурой. Она создала себя так же, как Алан создавал свои картины. Вся ее жизнь построена на лжи. Как ей признаться в этом человеку, который больше всего на свете ненавидел лжецов?
— Я благодарна тебе за то, что ты никогда не интересовался моим прошлым. Многие думают, что я родилась в богатой семье и деньги упали на меня с неба. Это не так. Мои родители едва сводили концы с концами, у нас даже не всегда была еда. Отец — вечный студент, готовый жить на подачки благотворительных обществ. Поэтому я решила добиться успеха любой ценой. Любовь и брак не были частью моего плана. О том, что кто-то заполнит мою жизнь так, как ты, я даже не мечтала. До этого в моей жизни была только галерея. — Она заглянула ему в глаза, ища сочувствия. — Я люблю быть с тобой, люблю тебя, мне нравится делить с тобой мою жизнь.