Зной пустыни
Стоя перед мольбертом, Алан ощущал себя звеном в неразрывной цепи художников, начавшейся в каменном веке, когда великие мастера древности рисовали наскальные изображения и расписывали стены пещер, где их соплеменники укрывались от дождя и холода. Эти мастера нашептывали ему советы, ободряя и наставляя на путь истинного искусства. Если и существует атавистическая память, то носителями ее наверняка являются художники.
И вот свершилось. Сквозь ткань проступили очертания. Взяв в руку карандаш, Алан принялся за набросок. Он раскачивался, приседал, наклонялся в такт своим движениям, словно исполняя ритуальный танец. Делая общий контур, он откидывался назад, рисуя детали, почти утыкался в холст. Чудо произошло. На пустом месте возникла грозная фигура пожилого воина. В его рождении таилась несравненная радость, река, изливающаяся через кончик карандаша на полотно.
Через час набросок был готов, и Алан, глубоко вздохнув, положил карандаш. Теперь нужно оценить свое творение.
Воин стар. В чертах лица проглядывали усталость и благородство человека, не посрамившего в многочисленных битвах своей чести. Но чего-то не хватало. Чего-то главного, что сделало бы картину не просто портретом старого вождя апачей.
Внезапно Алан схватил карандаш, подбежал к холсту и вложил в руку старика бутон розы. Отступив, он снова посмотрел на холст, но уже и так понимал, что теперь рисунок можно считать законченным.
Он наполнил палитру охрой, жженой сиеной, цинковыми белилами. Для грунтовки он предпочитал именно эти цвета. Он работал с обдуманной яростью, полностью владея собой и своим талантом.
Через три часа грунтовка, придавшая картине замечательную глубину, была закончена. Алан полюбовался своим творением, и его охватило ликование. Золотые лучи полуденного солнца падали через слуховые окна на картину, рождая настоящее чудо. Вот оно, подлинное искусство. Для этого он и родился на свет. А эти галереи, дилеры, коллекционеры — чушь собачья и собачье дерьмо.
Ощутив необыкновенную полноту и осмысленность жизни, Алан бросил последний взгляд на картину и вдруг вспомнил, что с утра ничего не ел. Когда он вошел в кухню, Хэнк наливал себе в чашку кофе.
— Хочешь составить мне компанию? — вежливо спросил он, но в его тоне не было радушия.
— Еще бы. — Алан оглядел девственно чистую кухню. — А как насчет поесть?
— Сейчас сделаю такос.
— Замечательно.
Повернувшись к нему спиной, Хэнк занялся приготовлением.
— Я должен попросить у тебя прощения. — Алан заготовил речь еще утром, во время прогулки верхом. — Вчера вечером ты был прав, а я нет. Надеюсь, ты простишь мою вспышку.
— С чего это ты так заговорил? — спросил Хэнк, ставя на плиту сковородку.
— Я сам просил тебя стать моим дилером и теперь не имею права обсуждать твои решения. С этого момента я предоставляю тебе полную свободу.
— Ты уверен, что действительно этого хочешь? — Хэнк уложил на сковородку ломтики хлеба.
— Я вернулся домой, чтобы рисовать. Кроме того, настало время решать, как жить дальше.
— Что-то я тебя не понимаю.
— Понять несложно. У меня нет женщины с тех пор, как я расстался с Лиз.
— А какое это имеет отношение к нашему разговору?
— Я могу поддерживать с ней отношения лишь в том случае, если у меня появится другая женщина. Скоро мне стукнет сорок, пора жениться и заводить семью.
— Роман Де Сильва? Художник? — изумилась Арчер. — Почему же вы не сказали об этом раньше? Сразу?
— Всему, как говорится, свое время.
— Разве вы не понимаете, насколько я была удивлена тем, что вы буквально не даете мне прохода и все время преследуете меня?
От злости она еще больше похорошела, и Де Сильва, не выдержав, поцеловал ее в губы. От нее пахло пивом, ментоловыми сигаретами, корицей и чем-то неповторимым, очевидно, присущим только ей одной. Он был так заинтригован этим ароматом, что не сразу почувствовал, как она изо всех сил отталкивает его.
Яростно сверкая на него глазами, она перевела дух.
— Я слышала, вас называют в мире искусства «скверным мальчишкой». Вы действительно оправдываете свою репутацию.
— Рад, что мне не пришлось вас разочаровать.
— Увидев вас утром в музее, я решила, что вы либо охранник, либо служитель, причем очень наглый. Что вы там делали?
— Надеялся, что вы придете и явите мне свой лик. Я даже хотел догнать вас, но вы ухитрились исчезнуть в неизвестном направлении. Итак, на ваши вопросы я ответил. Но игра должна быть честной. А что вы делаете в Санта-Фе? Как мне сказали в музее, вас ждали дней через десять.
— У меня изменились планы. — Ее серые глаза вдруг погрустнели. — Нужно было остаться дома и работать, а я отправилась сюда развлекаться.
«Очень серьезна», — подумал Де Сильва, и ему захотелось еще раз увидеть ее улыбку.
— Вы, вероятно, также слышали, что я — первостатейный лентяй. И если вы решили развлекаться, то лучшего компаньона вам не найти. Давайте веселиться вдвоем.
В это время появилась официантка с целым блюдом кукурузных блинчиков. Роман заказал себе то же самое и, подавая Арчер пример, набросился на еду. К его радости, она молча воздавала должное замечательному блюду, и он рассматривал ее с тем вниманием, которого она, несомненно, заслуживала.
Он был очарован ею с самого утра и сразу подумал, что она необыкновенно красива: стройная фигура, пепельные волосы, безупречная кожа. Таких женщин надо или рисовать, или любить. Сначала он не понял, кто она такая, но потом его озарило. Это могла быть только Арчер Гаррисон.
А в ее работы он влюбился еще раньше, когда увидел фотографии ее скульптур в журнале «Саутвест Арт», ощутил с ними физическое родство и дал себе слово обязательно познакомиться с их автором. Организовать выставку оказалось весьма несложно. Но он никак не ожидал, что Арчер Гаррисон окажется такой красавицей.
Глядя, как она ест, Де Сильва чувствовал, что его все сильнее влечет к ней, сердце у него колотилось, ладони взмокли. Он тряхнул головой, чтобы избавиться от угнездившихся там дурацких мыслей.
— Вам плохо? — поинтересовалась Алан.
— Все замечательно, — успокоил ее Роман.
Он ел любимое блюдо и даже не ощущал вкуса еды. Что это с ним? Такого он уже и не помнил.
Нет, помнил. Десять лет назад умерла его жена, и все, что Роман знал о любви и радости, умерло вместе с ней. Вместе с женой он похоронил и ту часть себя, которая верила в счастье. Но сейчас, глядя на Арчер Гаррисон, он чувствовал себя помолодевшим и полным надежд. Так чувствует себя мальчик, просыпаясь утром в день своего рождения.
Утреннее появление Арчер в кафе было сродни удару грома, от которого у Де Сильвы закружилась голова и забилось сердце. Он пытался избавиться от наваждения, уговаривая себя, что романтические бредни не к лицу сорокашестилетнему мужчине. Он не верил в любовь с первого взгляда, хуже того, он не должен в нее верить, не имеет права…
Глава 10
24 ноября 1988 года
Пыльные духи ветра резвятся на окраине Перидота, где стоит дом Натзелы. Невидимые божества перебрасывают друг другу сухие комья перекати-поля, срывают клочья дыма с печной трубы.
К приезду Алана вся семья уже была в сборе. На дороге, ведущей к дому, стояли грузовички и легковые машины. Приятно, что они сравнительно новые и ухоженные, а не тот рыдван, на котором семья ездила двадцать лет назад.
Когда Алан, нагруженный пакетами с провизией, вошел в гостиную, на него никто не обратил внимания: все мужчины их семейства смотрели и шумно комментировали футбольный матч, который показывали по телевизору. Первым его заметил младший брат — двадцатитрехлетний Хейзос.
— У тебя руки не оторвутся?
— Они пришиты крепче, чем у тебя, — ответил Алан, вызвав общий смех.
Как же красивы эти люди! Худощавые, мускулистые, с обветренными, словно высеченными из камня лицами, черноволосые, с яркими выразительными глазами. Все надели свои лучшие джинсы и фланелевые рубашки, на ногах — ковбойские сапоги. Алан, ненавидевший сорочки, костюмы и галстуки, мгновенно почувствовал себя дома, среди своих.