Прости меня луна (СИ)

— Не будем скрывать, что именно из-за Стефании мы приехали в ваш гостеприимный дом, — вкрадчиво начала Карлетта. — Ведь у тебя, милая, Дак до сих пор в холостяках ходит? Почему бы ему на нашу девочку не взглянуть? И собой хороша, и приданое богатое.
— Этот увалень? Да он вдвое старше вашей воспитанницы, — первое, что пришло на ум вдове. Ее сыну взять замуж сироту безродную? Не бывать этому! Хотя надо послушать, что предложат взамен…
— Сама знаешь, что не в возрасте дело.
— Мы их в родственные королевские дворы введем, тебя туда же на правах матери пригласим, — принялась соблазнять Шарло, не без удовольствия замечая, как загораются глаза Алель. — И нашему дворцу в Южной Лории пора бы ожить. Смехом и детскими голосами заполниться. Опять-таки, твой Дак весьма дружен с эрийской семьей, все на пользу…
— Красота и ум нашей девочки быстро в твоем увальне кровь разожгут, — Карли была прямолинейна. — Хватит вам киснуть на задворках.
«И нос зятьям утру!»
На том и сговорились. Осталось лишь Дака убедить, что Стефания — хорошая партия. Сами сестры тут же заверили сомневающуюся мать, что сын не успеет и глазом моргнуть, как перейдет из партии холостяков в женихи.
На следующий день вдова графа Себастьяна, расположившись с гостьями в беседке, с особым пристрастием рассматривала будущую сноху, которая, приодевшись и прихорошившись, вновь резвилась с собаками, выгодно показывая и веселый нрав, и приятную взору фигуру. Заговорщицы выбрали место прогулки подопечной совсем не случайно: окна кабинета Дака выходили как раз на эту часть парка. И отсюда, со стороны пруда с лилиями, было очень хорошо видно, как он в задумчивости застыл у окна.
Вечером Стефания заглянула в кабинет, в котором по обычаю прятался хозяин дома. Следом вошли служанки, принесли поднос со сладостями и яо-кунским напитком.
Дак, сидящий за столом с бумагами, поднял удивленные глаза, но противиться действиям неожиданной гостьи не стал. Слишком давно у него не было женщины, что немало способствовало его снисходительности по отношению к заговорщицам, чьи замыслы он раскусил чуть ли не сразу, как они переступили порог.
Что говорить? Воспитанница лорийских дам действительно была чудо как хороша. Все как он любил: круглое лицо, ясные глаза, пухлые губы, мягкая (он буквально почувствовал, какая она мягкая) грудь…
«Черт! Сломался карандаш!», — Дак оторопело смотрел на обломки грифеля, потом поднял глаза на Стефанию (и имя-то какое красивое!) и заметил мягкую улыбку, которая заставила сердце биться часто-часто.
— Вы без устали работаете, — произнесла девушка, и душа Дака запела — даже голос был таким, как он любил: теплым, вкрадчивым, без повелительно-истерических ноток родной матушки. — Я решила позаботиться о вас.
Незаметным жестом отослав служанок, Стефания сама налила в фарфоровую чашку золотистый яо-кун. По кабинету поплыл сладкий аромат. Дак сглотнул вязкую слюну. Пригубил горячий напиток, который погнал по жилам кровь, отставил чашку в сторону и притянул к себе девушку.
Ее губы пахли счастьем.
Утро он встретил на измятых простынях с капельками девственной крови.
Смотрел в белый потолок, по которому прыгали солнечные зайчики, и улыбался как идиот.
Целый день Стефания от него бегала, а ночью Дак, изнемогая от желания и кучи вопросов, которые роились в голове, поскребся в ее дверь.
«Пусть ответит, хочет ли она меня, или, испугавшись того, что я сотворил прошлой ночью, затаила обиду? Я приму любое наказание. Я… я готов жениться».
Она чуть приоткрыла дверь, но сама не показалась.
Он потоптался у порога в нерешительности, мучительно размышляя, что сей поступок значит: Стефания не желает его видеть или наоборот — приглашает войти, и все-таки распахнул дверь. Она стояла в центре комнаты абсолютно обнаженная и тянула к нему руки.
— Возьми меня. Я вся твоя.
Взял. На ковре, на кровати, в ванне, куда предварительно бросили горючие камни и лепестки весенних пахучих цветов. Утром еще раз. И был выпровожен с обещанием, что никому не расскажет, что невеста утратила девственность. Ей было бы неловко перед тетушками, а особенно перед его матушкой.
 
Тетушки во главе с матушкой тихо поздравляли друг друга в комнате напротив, поспешно отлипнув от дверей, когда Дак в незастегнутой рубахе вышел в коридор.
  
Глава 25
 
Спустя пять лет Лоза вновь лежал на скале и смотрел вниз — туда, где стараниями Союза был возведен памятник: каменная монахиня в скорбной позе склонялась над упавшим колоколом. Большой Язык раскололся, и это стало символом того, что мир более не услышит голоса пятидесяти погибших. Вместе с его низвержением перестали биться их сердца.
В этом году зима не удалась, снег еще не покрыл землю, а потому принесенные лилии смотрелись белым пятном на темном граните. Несколько женщин, чьи лица скрывали черные вуали, несколько мужчин с непокрытыми головами и девочка лет одиннадцати-двенадцати, которая вцепилась в руку отца. Лоза узнал его по бородатому изображению на монете, которая как раз сейчас в компании подружек лежала в его кармане. На поминальную службу впервые пожаловали царь Берелив с дочерью. Нет, Лунный царь и до сегодняшнего дня не пропускал ритуал, но царевну с собой взял впервые.
Как ни старался Лоза угадать, кем были скорбящие, ничего не получалось: они не обращались друг к другу по именам, молча клали цветы у колокола и также молча расходились в разные стороны — Берелив прыгал на коня, остальные забирались на драконов и растворялись в небе.
Лоза ни разу не пропустил встречу молчаливых людей. Он терпеливо ждал, но к вящей своей досаде никак не мог дождаться, когда же к ним присоединятся еще двое. Пусть даже не двое, хотя бы один. Змей. Бахриман безошибочно угадал бы его по рыжей шевелюре.
В такие моменты закрадывалась в душу подлая мысль — а не Змей ли с Лилией виноваты в гибели монастыря, уж слишком вовремя уехали. Молодой дракон, конечно, наивен, но Лилия совсем не такая. С виду простушка, а внутри кремень. Подмяла бы под себя парня одним движением брови. Лоза наблюдал за ней, как наблюдал за многими: ее взгляд то скользил равнодушно, то становился тяжелым, душным. Так и хотелось рвануть ворот, а то и встать на колени и закрыть голову руками. Лишь с Луной она оттаивала, теплела.
Если бы ему довелось биться об заклад, то он поставил бы на то, что Лилия скрывает жуткую тайну, в которой никогда и никому не признается.
«Нет, не она Зло. Не смогла бы она так хладнокровно обречь подругу на смерть. И Ветер ей нравился. Если бы не Змей, так и вздыхала бы по нему».
Бахриман, рожденный убивать, верил, что непременно разгадает, если за милым девичьим ликом будет скрываться убийца. Его веру укрепляло еще и то обстоятельство, что он вовремя заметил изменения в Осоке и Стреле, и не дал им погубить Луну. Ему даже показалось, что кто-то весьма искусно вытянул из девушек душу, а взамен одарил гнилью, уж слишком заметны были те изменения. А уж когда подруги вместо того, чтобы пойти на стрельбище, свернули в коридор, ведущий в библиотеку, а Стрела сняла с плеча лук и потянулась за стрелой, сразу сообразил, кого они избрали мишенью. Едва успел скинуть браслет, мешающий открывать портал. И чуть не опоздал. Хорошо, что Ветер шел в ту же сторону и сообразил напором ветра стукнуть Луну в спину.
Лоза протер глаза, силой возвращая себя из ушедших событий.
Наступили сумерки.
Поминальщики разошлись, кивнув друг другу на прощанье, а Змей так и не появился.
С озера подул стылый ветер. Из-за теплой зимы водоемы так и не покрылись льдом.
 
Протяжно завыли утопленницы — они тоже оплакивали погибших. С тех пор как Лоза побывал у них, понял — иного им не дано. Мавки на болоте пели, заманивая путников, а длинноволосые девы плакали.
«Что в жизни у них не случилось радости, что в посмертии не избежали горести».
Лоза поднялся в полный рост. Ветер взметнул отросшие кудри-пружинки, поиграл с ними, бросил в лицо. Достав из кармана одну из шелковых лент, бахриман связал волосы, потом взмахнул рукой и шагнул в магические врата. Через мгновение он стоял на берегу озера.