Старые раны (СИ)
Сеншес, зачем же он спешил слезать. Надо было посидеть на верхушке еще чуть-чуть, и тогда бы… Что? Порхай она даже вдвое ближе — как ему докричаться до погонщика? Только бы сестру напугал.
Сжав зубы до хруста, он принялся спускаться и ругался на чем свет стоит. На середине пути ноги и руки уже тряслись от усталости, и каждое неверное движение рисковало опрокинуть его в пропасть. Отдыха он себе не позволил — его подгоняло осознание того, что в Лесу они не одни. Здесь есть нечто «родное», и оно еще может вытащить их отсюда.
Пусть это будет погонщик! Он очень хотел в это верить. Пусть его уставшие глаза его не обманывают.
На землю он спрыгнул со смешенными чувствами. Он и не думал, что это настолько хорошо, когда под ногами твердая земля, и ты не рискуешь каждое мгновение полететь считать свои косточки. С другой стороны, Сарет дрожал и шипел, ведь, по сути говоря, в их незавидном положении ничего не поменялось.
Лес. Их все еще окружал Лес — проглоти его Сеншес ко всем матерям!
Викта стояла у его пустого лежака, маленькая и дрожащая, согнувшись и поджав плечи. Лицо белее мела, а глаза круглые, как блюдца. Стоило только Сарету выпрямиться и сделать нетвердый шаг к ней, расплываясь в виноватой полуулыбке, нитсири бросилась ему навстречу и подарила жаркую оплеуху. От неожиданности Сарет чуть поленом не повалился в сугроб.
— Идиот! — взвизгнула она, моргая влажными глазами.
Лес с удовольствием проглотил ее крик, разбил на множество осколков и слопал каждую по отдельности. Ему хотелось еще. Она уперлась ладонями Сарету в грудь, сильно и резко толкнула. Ноги не удержали Сарета, и он таки ухнул седалищем в снег. Викта стояла над ним, сопя и размазывая слезы по красному лицу.
Щека горела, словно ее обожгли раскаленной ложкой.
* * *
— Я так… испугалась…
— Ви…
— Я проснулась, а тебя нет…
— Прости, я…
— Не извиняйся. Достал ты уже извиняться. Просто не делай так больше. И по деревьям не лазай.
— Не буду…
— Врешь же. Видел чего-нибудь?
— Ага. Только я не уверен…
— Все равно говори. Не зря же ты прыгал по веткам, как псоглавец.
— …мне кажется, я видел в небе босорку.
— При свете солнца?
— Ага, она скрылась за деревьями чуть западнее.
— И ты хочешь, чтобы мы отправились в ту сторону?
— Не знаю. Она могла полететь куда угодно, так что, думаю, нам не стоит отклоняться от намеченного пути. Но само то, что погонщик залетел так глубоко в лес, уже о многом говорит.
— Ты думаешь, он тут по нашу душу?
— А зачем еще? Понятно, что нас ищут.
— Чтобы загонять босорку днем, это надо очень хотеть нас найти. Что-то я сомневаюсь. Может тебе показалось? Обычно босорок выгоняют только по ночам — утром они слепнут и летают хуже, сам знаешь.
— Может я и ошибся, от этого места всего можно ожидать. В любом случае, не помешает почаще смотреть на небо. Особенно ночью. Нас не могут не искать.
— Ага, если абель Ро уже не махнула на нас рукой. На нас с тобой свет клином не сошелся.
— Тогда чего тут забыл погонщик?
— А ты видел на ее спине погонщика?
— Ну, вроде…
— Так вроде или видел?
— Вроде видел.
— Ты тоже что ли, как босорка, слепнешь днем?
— Слушай, можешь сама слазить наверх и взглянуть! Может еще и достанешь до нее своим языком.
— Бе-бе-бе-бе! Ты у нас мастер бросать родную сестру, чтобы лезть целовать Сеншеса в лоб. А я тут от страха должна подыхать за тебя и ловить твои косточки. Знаешь, ладонь теперь как болит?
— Дай сюда.
— Зачем?.. Сарет! Ты чего делаешь?!
— Зализываю твою рану, дурочка.
* * *
Смотреть на небо было делом не простым, ведь среди ветвистой сетки можно было заметить лишь небольшой белый краюшек, и то если они находили поляну. Толку от этого было немного — ведь если босорка и объявится, то с таким обзором они все равно ее не заметят, а она их и подавно. Дикая Тайга — просто подарок для разбойников и дезертиров. Чтобы откопать тебя в этой заросшей могиле, даже абели обломают немало зубов.
По ночам Сарет не мог сомкнуть глаз — стоило только опустить свинцовые веки, как на него сразу накатывали неприятные воспоминания о том ужасе, которое он пережил в Барандаруде. Звездный свет с трудом, но проникал сквозь ветви, и оказывался таким похожим на свет звезд Барандаруда — словно Сарет все еще находился на его улицах и прятался в одном из домов от ока Гория.
Но нынче, какая ирония, с небес могло спустится спасение.
Не раз и не два Сарет порывался залезть на какое-нибудь дерево еще раз и попытать счастья, но каждый раз его глаза падали на сестру и он вновь опускался на лежак — стоило ли так рисковать ради пустяков? Ну, увидит он черточку в небе. Может быть, ему и в самом деле показалось?..
Он долго думал, не распалить ли костер, чтобы дым потянулся столбом, — тогда случайному летуну будет проще заметить их. Но так они еще больше рисковали привлечь сюда того, кто точно не собирается вызволять их из беды.
Вопросы, вопросы и сомнения переполняли их души и лились через край в долгих однотипных разговорах. Куда? Когда? Где? Зачем? А ответом всегда было лишь молчание.
Однажды Викта отказалась от протянутого ей куска лепешки.
— Ты чего? — спросил Сарет, но в глубине души уже зал ответ, который так страшил его.
— Ешь, — ответила она, укладываясь на свой лежак.
Его самые страшные ожидания стали явью.
— Ви… — беспомощно вымолвил он.
— Я поем сама.
— Нет, это глупо.
— Глупо переводить еду на обоих. Не боись — мы с камешком как-нибудь поддержим друг друга. Я уже решила.
Он хотел разразиться гневной тирадой, но отступил. Не запихивать же еду в ее рот силой. Сам Сарет уже не в состоянии пользоваться философским камнем в отличие от Викты. Силы в нем после крови десятка взрослых рок’хи хоть вычерпывай.
Еще несколько мрачных вечеров они провели на «раздельном питании». Сарет уныло жевал оставшиеся в сумке крохи, краснел и старался не смотреть на сестру. Долго им так не продержаться — следовало достать мяса в этой пустой и холодной пучине.
Викта с каждым днем выглядела все хуже, пусть и старалась держаться молодцом, не отставать и не жаловаться тяготам дороги — но по ввалившимся щекам и потухшим глазам и дураку было ясно, что одного философского камня ей явно недостаточно. В отличие от абелей, но о трансформации в таких условиях не могло быть и речи.
Лес требовал новых жертв.
— Ви…
В памяти все прошедшие дни слились тугим комком из тяжелых блужданий и пустых разговоров. Викта подняла на него свои темные, слезящиеся глаза, и чуть улыбнулась слабой, но теплой улыбкой. Внутри ее зрачков лежал ответ на его так и не высказанный вопрос — «так надо». Потом тот скрылся под ее веками, словно за плотно закрытой дверью, и оставил его в водовороте сомнений и упреков самому себе.
Кусчек хлеба выпал из ослабевшей руки, но сил нагнуться и поднять его уже не осталось.
Сарету не нужно было долго ждать, пока его сестра заснет — а последнее время она засыпала почти сразу, стоило только тьме покрыть лес, и до первых лучей утра уже не отрывала голову от лежака. Он встал, отвернулся и бессильно вжался лбом в ствол рефа, словно хотел повалить гиганта на землю.
Нет, не может он так это оставить! Разве он не мужчина, в конце концов?! Они топчут и топчут сапоги, а конца и края этому пугающему месту так и не видно. Сколько еще им идти? Неделю? Месяц? Год? Сколько еще придется в тайне лазать по рефам, сидеть там на макушках, считая удары сердца, пока холод и тревога не заставит спускаться — только бы сестра не заметила его отлучек. Небо так и оставалось девственно чистым — ни единой зацепки на много миль.
Сделай же что-нибудь! Еды больше нет. Нужно было давным-давно добыть еще. Как-нибудь. Как хочешь, надо достать и сейчас. У него есть стрелы, Сеншес их жри! Стрелы, которые в его кривых руках почти бесполезны. Да и нет поблизости туши, в которых их можно было бы запустить. Лес был мертвым и пустым сундуком, в котором они все никак не могли нащупать стен и вылезти наружу. Может ночью кто-нибудь из здешних чудовищ выйдет на охоту? Кто-то же протяжно и гнетуще подвывает ночами, так почему бы ему не быть съедобным? Слишком темно, и в каждой тени таится призрак, мерцает железная шкура и блестят оскаленные клыки. Мужик называется… съежился перед теплым огнем и дрожит, пока сестра перешла очередную черту и питается воздухом да и у этого есть граница. Даже в кустики больше не бегает — ей незачем.