Прощальные слова (ЛП)

Заставить Люси молчать было очень сложно, ведь младенец не понимает, какой опасности может подвергнуться его мама, если ее услышат. Однако по воле чего-то большего, чем я могла понять, каким-то образом прошел целый месяц, прежде чем на Лию донесли. Была середина дня, и я стояла на улице на палящей жаре, когда увидела группу нацистов, направлявшихся к бараку, в котором жила Лия. У меня сжалось сердце от понимания, что ничем хорошим это не закончится. И тут я услышала крик одного из нацистов:
— Там внутри ребенок.
Мой планшет выпал у меня из рук, и я побежала так быстро, как только могли нести меня мои костлявые ноги. Сердце колотилось в груди, когда я пыталась догнать нацистов. Увиденного было достаточно, чтобы понять: с Лией и Люси вот-вот случится что-то ужасное, и ничего не могла с этим поделать.
Я встала сбоку от барака, наблюдая и ожидая, испуганная и едва дышащая от страха, переполнявшего мой разум. Сначала уловила крик, а затем плач младенца, который я не слышала от Люси с самого ее рождения. Несмотря на обстоятельства, Лия заботилась о ней так замечательно, что плакать малышке почти не приходилось.
Лию вытащили из барака, ее тонкие руки крепко сжимали два нациста, а босые пятки волочились по усыпанной гравием грязи. Они кричали на нее по-немецки, а она вопила во всю мощь своих легких, но это ничего не меняло. Ее мольбы о пощаде ничего не значили, но, по крайней мере, крики давали ей возможность выразить страх и боль, которые она испытывала. Оставалось надеяться, что это хоть немного поможет ей противостоять надвигающемуся гневу надзирателей. Она нарушила правила и обманула их. Я не знала, будет ли ее наказанием порка, тюремное заключение или немедленная казнь, которая, как мне казалось, в этот момент проводилась где-то у обрыва.
Я не отходила от стены, к которой прижалась, вцепившись в кирпичную отделку так крепко, что кончики пальцев начали кровоточить. Когда Лию протащили половину пути по проулку между бараками, вышел еще один нацист с Люси на руках, держа ее так, словно она не более чем мешок с грязью. Солдат кричал на малышку, проклиная за то, что она родилась грязной еврейкой.
Я хотела убить этого нациста.
Хотела жестоко уничтожить его за слова, сказанные в адрес невинного ребенка, и за то, как он обращался с Люси. Она не могла еще самостоятельно держать голову, и та болталась влево и подпрыгивала, пока нацист нес ее к больничному отсеку, из которого я выбежала, бросив работу.
Я помчалась за своим планшетом, миновав нациста с Люси на руках. Схватила планшет и продолжила расспрашивать заключенных в очереди.
Когда нацист и Люси скрылись в блоке, я продолжила путь по тропинке, по которой другие нацисты увели Лию. Дорога шла в противоположную сторону от тюрьмы, и я не знала, радоваться этому или нет.
Вскоре стало понятно, что ничего хорошего в том, что ее не повели в одиночные камеры, нет. Вместо этого ее доставили на поле для казней. Ее заставили встать на колени, пока один из нацистов занимал позицию напротив, целясь из винтовки прямо в голову Лии. Хотелось броситься бежать, уклониться от этой сцены, которая навсегда останется в моей душе, но меня словно парализовало, и я осталась смотреть.
Лия не плакала. Она уже перестала кричать, и на ее лице не отражалось никаких эмоций. Она знала, что это конец. Наши глаза встретились в последний раз за несколько секунд до выстрела. Лия моргнула один раз и подняла глаза к небу как раз перед тем, как пуля ударила в центр ее лба, сбив с ног с такой силой, что, казалось, ее тело оставит в земле глубокую вмятину.
Все, о чем я могла думать в тот момент, — они убили бедную женщину только потому, что она родила ребенка. Монстры. Рождение ребенка — это самое чистое и прекрасное, что может случиться в жизни, и лишать ее жизни за это просто безбожно.
Мне хотелось упасть на колени и молить о том, чтобы этот кошмар закончился, но, если бы я так поступила, меня бы тоже убили. Я пообещала Чарли делать все, что мне скажут, и отказаться от побега, поэтому вдохнула воздух, пропитанный смертью, как можно глубже, чтобы подавить все свои эмоции, повернулась и пошла прочь. Я чувствовала вину и угрызения совести за то, что не смогла ничем помочь Лие, но в глубине души понимала, никто не был в силах ее спасти.
 
Тот день изменил для меня все. Мы были частью войны. Нас превратили в мишень, они использовали нас как игровые фигуры для собственного развлечения. Я не понимала, как можно внушить стольким людям, что все евреи — причина поражения немцев в первой войне, когда многих из нас тогда даже не существовало. Их ненависть к нашему народу не имела под собой никаких реальных оснований.
Месяцы тянулись, а я все молчала, делала все, что мне приказывали, питалась теми небольшими пайками, которые выдавали, и наблюдала, как мои конечности превращаются в кожу и кости. Каждый день я удивлялась, как у меня хватает сил стоять, когда у многих из нас больше нет такой возможности. В моем бараке живые тела валялись друг на друге, занимая каждый свободный дюйм пространства, поскольку места в лагере не хватало.
Жизнь напоминала вращающееся колесо, с которого я не могла соскочить, и мой разум оцепенел так же, как и все тело. В предчувствии смерти желала, чтобы нашелся более легкий выход, чем просто ждать, когда придет мое время.
В 1943 году, двадцать четвертого мая, в самый полдень, у входа в лагерь начался переполох. Я не знала, в чем причина, но у меня не было ни сил, ни желания обращать на него внимание. Мне предстояло пройти через очередь, и это единственная цель на сегодня и на все остальные дни. Глядя на стоящих в очереди людей, мне казалось, что я смотрю в зеркала на себя. Мне было неизвестно, как выглядела в то время, но мне казалось, что так же истощена, как и все остальные. Всем нам выдавали одинаковые пайки, но некоторые из нас находились в худших условиях работы, чем другие, — именно такие люди умирали первыми. Кто-то умирал, пока ждал меня в очереди. Когда это случалось, я должна была позвать охранника, чтобы он убрал тело, которое тут же отвозили в крематорий. Трупов было так много, что приходилось их сжигать, чтобы не тратить место в лагере.
Суматоха нацистов становилась все сильнее, когда некоторые начали отдавать честь человеку, идущему по искусственной дорожке. «Добро пожаловать домой, солдат», — говорили многие из них. Это нельзя было назвать обычным явлением, поскольку многих нацистов ежедневно меняли в зависимости от их звания и способностей для отправки на фронт или для несения караульной службы. Знакомые лица давно исчезли, и лагерь больше напоминал железнодорожную станцию, чем что-либо другое. Почему я так долго оставалась на одном месте — вопрос без ответа, над которым задумывалась каждый день.
Когда группа нацистов проходила мимо, я на мгновение обернулась, чтобы посмотреть, и, к моему полному изумлению, Чарли оказался тем человеком, которого приветствовали. На его мундире красовались металлические украшения и нашивки, а в его взгляде читались скорее годы старения, чем год, когда его не было. Я испытала шок, когда он прошел мимо, бросив на меня едва заметный взгляд из-под ресниц.
Мое сердце начало учащенно биться впервые за год, но я не знала, что чувствовал Чарли в этот момент. Не понимала, узнал ли он меня в моем нынешнем состоянии. Страшно боялась, что Чарли промыли мозги, заставив поверить, что я враг, а не его лучший друг и женщина, которую он любил в тот последний раз, когда мы встретились. Столько мыслей и страхов пронеслось в моей голове за считанные секунды, но в то же время появился проблеск надежды, в котором я не была уверена.
Весь прошлый год я пыталась отгородиться от всего, что могло бы причинить мне еще большую боль, и не хотела позволять никому приближаться к себе настолько, чтобы снова ранить.
Следующие восемь часов я занималась своими делами, притворяясь, что это просто очередной день, но мои мысли пребывали словно в тумане. Я не знала, что думать или чувствовать.