Мятежный (ЛП)

— Не надо. Пожалуйста, не надо. Ты не должен этого делать. Давай оставим всё как есть. Я знаю, как это бывает. Прощай, удачи тебе. Адьос.
Мы не отводим друг от друга глаз, и он шепчет:
— Я не должен был к тебе прикасаться.
Грейсон направляется к двери. Смотрю на его широкую спину, стараясь стойко держать лицо. Я делала так миллион раз. Возводила стены, чтобы не было ни капельки больно. Ни чуточки.
— Один из моих парней прошлой ночью почистил твою машину. — Он останавливается, положив руку на дверную ручку, потом крадучись возвращается, кладёт мне в ладонь ключи от машины и, как это ни странно, целует мои веки. — Твои глаза, — шепчет он. А потом уходит.
Когда за Грейсоном захлопывается дверь, у меня буквально скручивает живот. Я плюхаюсь на кровать после самого восхитительного секса в своей жизни совершенно… подавленная. На меня наваливается сокрушительное одиночество, в тысячу раз больше, чем когда я всего несколько часов назад пошла на вечеринку в надежде почувствовать себя лучше. Ещё одна лягушка. Нет. Боже, он совсем не лягушка. Он… что-то, чему нет имени. А теперь его нет. И той мимолётной связи, в которой я была так уверена, тоже нет.
И я по-настоящему, необъяснимым образом опустошена.
Забираю свои вещи из ванной, а на сердце словно давит тонна кирпичей. Понимаю, что всё до сих пор мокрое, и вздрагиваю, с трудом натягивая на тело влажную одежду. Я не могу найти свои трусики. Оглядываю весь номер. Заглядываю под кровать и клянусь, что когда наклоняюсь, то до сих пор чувствую его в своей набухшей киске. Грейсон.
Чёёёёёрт, даже имя у него сексуальное.
— Ты что, на самом деле забрал мои трусики? — С недоверием смотрю на другую сторону кровати, отказываясь вспоминать, какой желанной я себя чувствовала, когда Грейсон их с меня снимал.
Роясь под покрывалом кровати, слышу щелчок, за которым следуют звуки шагов. Поднимаю голову, чтобы посмотреть на дверь, и растерянно моргаю. Грейсон вернулся? Он стоит прямо передо мной. Меня переполняет совершенно незнакомая мне ранее сильная душевная боль.
Я встаю, внутри всё трепещет. Его тёмно-каштановые волосы восхитительно взъерошены, и они прекрасно сочетаются с глазами Грейсона, глазами, которые, как бокалы в баре, отражают свет, почти неестественно сияя при взгляде на меня. Грейсон высок, безупречно сложен и излучает какую-то неведомую, почти неестественную власть надо мной. Когда он смотрит на меня, даже когда стоит так далеко и почему-то такой отчуждённый и недосягаемый, он только ещё сильнее разжигает желание к нему прикоснуться.
— Ты что-то забыл? — спрашиваю я, умирая от стыда из-за того, что меня застукали за разговором с самой собой. Никто и никогда в жизни не заставлял меня чувствовать себя такой несмышлёной и уязвимой девчонкой.
— Я не брал твои трусики. — Он показывает на светильник и слегка хмурится, как будто не может понять, почему они там оказались. Трусики висят прямо на абажуре.
Мои щёки вспыхивают ярким румянцем.
— Спасибо, — неуверенно бормочу я, снимая их с абажура. — Мне просто они очень нравятся.
Грейсон скрещивает руки на груди и молча наблюдает, как я натягиваю трусики.
— Мне они тоже очень нравятся. На твоей заднице они смотрятся особенно великолепно.
Я надеваю их и притворяюсь, что поглощена своими ногтями на ногах. Грейсон подходит, опускается рядом со мной на корточки и, слегка касаясь, поворачивает мою голову к себе лицом. Тембр его голоса падает до уровня, который становится больше, чем интимный.
— Я хочу отвезти тебя домой. — Мои пальцы начинают сжиматься, а он продолжает тем же низким, хриплым голосом, пока мой желудок не скручивается в узел. — И мне нужен твой номер телефона. Когда я вернусь в город, то снова хочу тебя увидеть.
— Зачем? — противлюсь я.
— Почему бы и нет?
— Ты даже не знаешь моей фамилии, — упрекаю я Грейсона.
— Я знаю длину твоих ног. — Он протягивает руку, чтобы коснуться длинными пальцами пряди моих волос, его глаза ни на секунду не отрываются от моих. — Знаю, что ты боишься щекотки под коленками. Что тебе нравится сопеть мне в ухо. — Он прислоняется спиной к стене и смотрит прямо на меня. — И что хочу поцеловать тебя снова. Я не мог войти в чёртов лифт, зная, что ты лежишь в этой кровати. Мне хотелось увидеть эти… — Он наклоняется и едва касаясь гладит подушечками больших пальцев мои глаза. — Снова. Поэтому риск-аналитик во мне говорит «нет». Это плохая идея. Но ты, похоже, решительная женщина, и я думаю, что будешь постоянно ходить в этот бар, чтобы завести знакомство с очередным мужчиной, пока не найдёшь то, что искала. И мой риск-аналитик говорит, что это гораздо хуже. Кто будут эти мужчины? И кого ты подцепишь в следующий раз, Мелани? — Я снова чувствую себя неловко, но не хочу, чтобы Грейсон это понял, поэтому пожимаю плечами. — Ну, возможно, ты удивишься, узнав, что меня это не устраивает. Возможно, ты удивишься, узнав, что если какой-то мужчина и будет делать разные вещи с твоим телом, то этим мужчиной буду я. — Взгляд. О боже, этот взгляд. — Итак, — в его глазах застывает пытливый вопрос. — Я отвезу тебя домой?
 
Боже. Я беззащитна перед этим взглядом. Это взгляд, который я желала, который старалась запомнить и который вопреки моему желанию может прорваться сквозь стены и заставить кричать и плакать. Но сегодня я немного пьяна, и мои стены сделаны из бумаги. В целях самозащиты прибегаю к шутке.
— Так благородно с твоей стороны вернуться. У меня от тебя прямо глаза на мокром месте.
— Вот-вот. И когда ты испытываешь самый сильный оргазм, ты тоже льёшь слёзы.
Стоит только это вспомнить, как мои щёки вспыхивают ярким румянцем, и я закатываю глаза.
— Как скажешь.
— Я говорю правду. Это был самый яркий момент ночи.
Я застёгиваю туфли, свекольно-красные, а Грейсон снимает футболку.
— Она сухая. Надень её.
Как только я натягиваю футболку, меня окутывают его запах и тепло. Я наблюдаю с какой непринуждённостью Грейсон надевает свой влажный свитер, а потом выхожу из комнаты вместе с ним, с этим прекрасным Богом, чувствуя на пояснице его руку в перчатке, направляющую меня к лифту. С непонятной улыбкой он изучает мой профиль.
— Не совсем то, что ты себе представляла, когда проснулась этим утром, не так ли?
Моё тело так хорошо оттрахано, что я едва могу ходить, а мои глаза… мои глаза болят. Я не могу сказать Грейсону, что каждый день своей жизни пыталась представить его себе.
— Не совсем то, что я себе представляла, — говорю я. — Сегодня всё было совсем не так, как я себе представляла.
Грейсон запрокидывает мою голову и целует. Но не с похотью. Простой поцелуй.
Благодарный поцелуй после секса, который достаёт до самых глубин, затрагивает нервные окончания и заставляет чувствовать себя уязвимой, желанной и ранимой. И я должна бороться, чтобы не заплакать по-настоящему, как бывает, когда на последний пенни ты загадываешь последнее желание, и оно вдруг сбывается.
Мужчины издевались надо мной, разрушали меня, использовали и оскорбляли. Мне нравится ввязываться в словесные драки. Мне нравится ругаться, злобно фыркать, кричать и быть самой собой. Никто и никогда не вызывал у меня желания плакать, просто разговаривая со мной. Никто и никогда не вызывал у меня желания плакать, но одно-единственное воспоминание, и теперь смотрящий на меня мужчина, похоже, хорошо с этим справляется.
— Какая у тебя фамилия? — шепчу я.
— Кинг8, — расплывается Грейсон в трусикосрывательной ухмылке. — И, пожалуйста, без шуток о величии.
Я смеюсь, а потом протягиваю руку, как будто мы незнакомы.
— Мейерс.
Грейсон берёт мою ладонь в свою, его пожатие тёплое, твёрдое, и мои пальцы снова непроизвольно сжимаются. Он отпускает мою руку, достаёт телефон, набирает пароль и протягивает его, наблюдая за мной глазами, которые кажутся самыми умными, которые я когда-либо видела.
— Запиши мне свой номер телефона, Мейерс.