Полюбить Джоконду

У лифта стояла соседка из квартиры напротив. В ее глазах засветился неподдельный живой интерес.
— Здравствуйте, Лиза. Вас и не узнать!..
— Да. — Я вдруг ощутила себя на пределе. Попади ты, толстая тетка, в такую ситуацию, можно ли было бы узнать тебя? — Такие вот метаморфозы!
— Что? — переспросила она.
— Чудесные превращения!!! — рявкнула я в ответ.
В лифте соседка обиженно отворачивается, зато у подъезда внимательно наблюдает за мной: я направляюсь прямиком к серебристому джипу. Ага! Информация к размышлению!.. Потом, когда все произойдет, тетка будет рассказывать на скамейке, что я была невоспитанной, грубой и ездила на шикарных машинах.
— Что с тобой? — комически-испуганно спросил Аретов.
Я невольно засмеялась:
— Ничего. Все в порядке.
— Поехали в Альпы, — трогаясь с места, почти утвердительно проговорил он.
— С сегодняшнего дня так Бутово называется?
— Нет, кроме шуток.
Но я заметила, что он в хорошем настроении, и догадалась: шутит.
— А что мы там будем делать?
— Не знаю. Придумаем что-нибудь. Шампанского выпьем. На лыжах покатаемся.
— Ладно, — согласилась я. — Когда ехать, сейчас?..
— Ну почему же сейчас? Сейчас — мы к Гришке.
Джип, вырулив из арки моего дома, молнией пролетел по улице, свернул на третье кольцо и скоро выехал на Варшавку. Шоссе было буквально забито автомобилями. Счастливчики пробивались на тротуар и нагло неслись навстречу пешеходам. Но нам не повезло: стиснутые машинами со всех сторон, мы преодолевали дорогу маленькими порциями, между которыми подолгу стояли.
— Сегодня запустили в производство вашу гостиную, — сообщил Аретов. — После праздников будет готова. Там твою парсуну повесим…
— Повесим, — согласилась я, хотя, что за гостиная, не знала ни сном ни духом. — Нам ведь недолго осталось работать…
— Недолго… Закончите портрет после праздников.
Да! После праздников начнутся будни! Объяснения с Карташовым… Сперва он не поверит, что я решила взбунтоваться. Будет уговаривать, может, даже денег предложит. Потом — поймет, пустит в ход свои материалы… Со вчерашнего дня я поняла, что это неизбежно, и исподволь стала приучать себя к таким мыслям… А Аретова я больше никогда не увижу! Украдкой я посмотрела на него: каким дорогим, близким он мне показался вдруг! В конце концов окажется, что лучшие минуты моей жизни прошли в машине, в пробке на Варшавском шоссе. На окраине ада, как я пошутила когда-то.
Тут раздался телефонный звонок.
Я поняла: звонит Гришка. Что-то там у него не клеится, не сходится. Короче, на сегодня сеанс отменен.
— Что будем делать? — поинтересовался Аретов, отключившись.
— А что?
— Такими темпами, — он взглянул на часы, — минут через десять мы доедем до МКАД… Тебя домой отвезти?
Я молчала. Неужели даже на такую скромную радость, как вечер в обществе Аретова, я рассчитывать не могу… И он тоже хорош: домой хочет везти, а обещал — в Альпы!
— Отвези домой.
— Расстроилась?
— Конечно, протаскались без толку целый вечер!
— А знаешь что? На МКАД сейчас тоже, наверное, пробки. Поедем ко мне. Немного отметим праздник… Как ты думаешь?
— Не знаю.
— Значит, поедем.
Все в этом мире имеет конец и начало. Наступил момент — мы пересекли МКАД и через несколько минут были уже в Сашиной квартире. Я привычно прошла в комнату и села в кресло напротив мольберта. За мной вошел Саша. Он остановился у мольберта, собираясь что-то сказать, уже улыбнулся и вдруг замер.
— Что? — прошептала я. — Что с тобой?!
Аретов не ответил, лишь быстро посмотрел на меня прищурившись, как щурился иногда Гришка, когда писал портрет. Я поднялась. Теперь он глядел не отрываясь, точно на диво, которое вдруг явилось ему. Мне стало неловко.
— Саша, — окликнула я его. — Что ты, Саша?
Он все смотрел на меня долгим, каким-то мучительно-вдохновенным взглядом. Никогда я не видела таких глаз. Ни у кого.
Я подошла и тоже взглянула на парсуну. Точнее — на себя.
Из коричнево-золотистого мрака появлялась, скорее являлась женская фигура в глухом черном платье. В нежной узкой руке она несла впереди себя белую грустно склоненную орхидею. Ее лицо лишь только выступало из золотистого сумрака и было печально, точно от цветка наполняясь бледностью и грустью.
 
Мы еще долго разглядывали портрет. И пока разглядывали… казалось, даже воздух в комнате изменился.
Он увидел! Он сумел передать!.. И тьму, в которой я жила последние годы, но которую тщательно скрывала ото всех. И черное, глухое, почти монашеское платье — мое безграничное одиночество, иллюзией семьи скрытое от посторонних глаз. Смеясь и балагуря, Гриша каким-то чудом почувствовал все это, а теперь, глядя на портрет, ощутил и Аретов. Я догадалась, почему он молчит. Не знает, как говорить со мной после сделанных открытий.
— Саша… — снова позвала я.
— Ты так представляла себе парсуну? — спросил он тихо.
— Я никогда не видела никаких парсун.
— Тогда для чего это все?..
— Так было нужно… не мне. Одним людям. — Я вздохнула. — Долгая это история.
— Не надо. — Неловким движением он привлек меня к себе. — Не надо ничего объяснять…
— Ничего и не объяснишь, — ответила я шепотом, прижимаясь к нему щекой.
— Лиза, — помолчав, произнес он, — в последние дни я все время думал о тебе. Жил от сеанса до сеанса.
— Что ты думал?
— Что ты, должно быть, незнакома с Иннокентием и что тебе не нужен портрет, — быстро ответил он и вдруг прервался… — И что я всегда хотел бы быть рядом с тобой.
— Не говори так, — попросила я.
Мне было тяжело его слушать.
— Почему? Ты… дорожишь семьей?
— У меня нет семьи. Только дочь. Мы с мужем давно чужие.
— Почему же тогда?
— Я не могу распоряжаться своей жизнью — в ней другие хозяева…
Он тихо рассмеялся, провел ладонью по моим волосам:
— Мне кажется, все не так страшно. Ты фантазируешь…
Чуть отстранившись, я посмотрела на него:
— Сам суди — страшно или нет…
И не помня себя стала рассказывать. Первый раз от начала до конца я рассказывала вслух историю своей жизни. Каждый шаг, от Самета до Иннокентия.
— Теперь все кончено! Я не смогу увести твоего Гришку из семьи, даже если бы очень хотела этого.
— Лиза. — Он попытался улыбнуться. — Я так и думал!
— Ты что, не понимаешь?!
— Во-первых, есть такое понятие — срок давности. Это значит, что за давностью лет многие преступления могут быть прощены.
— Да, но не подобные.
— Но послушай… — медленно начал он после паузы, — в чем главная сила Карташова? В компромате?
— В компромате, — согласилась я.
— Но ведь и на него, пожалуй, найдется компромат…
Я вспомнила о некоторых поручениях, выполненных по заданию Карташова.
— Мне многое известно. Но как это докажешь?
— А как ты думаешь, зачем ему понадобился Гришка?
— Гришка? Ну, не знаю… А потом, Гришка нужен не Карташову, а тому старику — Иннокентию.
— Зачем?
— Откуда мне знать?
— Но ты понимаешь, что вокруг Гришки затевается что-то нехорошее, темное?
— Конечно. Недаром устроили все это представление с портретом.
— Значит, «Обелиск» — преступная организация. А Карташов — следователь прокуратуры, работает на преступников. Почему?
— Самое простое объяснение — деньги. Но дело, конечно, не в одних деньгах…
— Вот мы и доказали его коррумпированность!
— Ничего мы не доказали. Доказательства — это материалы, документы, фотографии… Где мы это возьмем?!
— Надо действовать! Посоветоваться с юристами, нанять адвоката, детектива. Профессионалы лучше нас знают, что делать.
— Никто не захочет собирать компромат на следователя прокуратуры. Карташов сухим выйдет из воды, а агентство получит крупные неприятности.
— Ну хорошо, давай попробуем с другого конца. Соберем компромат на Иннокентия и докажем его связь с Карташовым!.. Одним словом, нужно попробовать распутать сеть, которую «Обелиск» плетет вокруг Гришки… И если все удастся, Карташов сам не захочет иметь никаких дел с тобой!