Позывной "Хоттабыч" (СИ)

[4]Аними́зм (от лат. anima, animus — «душа» и «дух» соответственно) — вера в существование души и духов, вера в одушевлённость всей природы. Анимистические представления присутствуют почти во всех религиях.
Видимо, взглянув на мое враз вытянувшееся и поскучневшее лицо, доцент понял, что «немного» переборщил с научными терминами и поэтому быстро исправился, перейдя на понятный всем присутствующим в классе курсантам «рабочее–крестьянский диалект».
— Что я хотел этим сказать, — продолжил Шильдкнехт, — что наличие в Египетском, либо каком другом божественном пантеоне, антропоморфных [5] существ, являющихся одновременно как бы и животным, и человеком, этакой смесью живых организмов, явно не обошлось без специалиста-Силовика в области Тератоморфизма… Э–э–э, я понятно объясняю, уважаемый… э–э–э… — уточнил он у меня. — К сожалению, не знаю вашего имени–отчества.
[5] Антропоморфизм — одна из форм анимизма — перенесение присущих человеку психических свойств на явления природы (на животных, на предметы), в том числе — представление божества в образе человека.
— Абдурахманов, Гасан Хоттабович, — оторвав задницу от стула, представился я.
— Абдурахманов–абдурахманов… — Преподаватель склонился над журналом, вновь уткнувшись носом в серую бумагу. — Гасан… Есть такой! Приятно познакомиться, товарищ Абдурахманов. Вы знаете, мне кажется очень странным полное совпадение вашего имени с главным героем романа писателя Лазаря Лагина «Старик Хоттабыч», — поделился со мной своими сомнениями историк.
Ага, как же! Так я тебе все и выложил! Однако то, что Шикльдкнехт оказался знаком с творчеством Лагина, не могло не радовать.
— Не далее, как неделю назад, прочитал эту, во всех смыслах замечательную сказку своей младшей внучке. Джин Гасан Абудуррахман ибн Хоттаб… Поразительное совпадение! Не правда ли, Гасан Хоттабович?
— Чего только в жизни не бывает, Вильям Карлович! — Я неопределенно развел руками. — Он Гасан Абдурахман ибн Хоттаб, и я Гасан Хоттабович Абдурахманов. Он старик, да и я тоже на красного молодца совсем не похож!
— Совпадение? — ехидно прищурился историк.
Вот ведь въедливый жучара, не отцепится никак!
— Все может быть, — как можно более «обтекаемо» ответил я. — Однако не исключаю того факта, что писатель Лагин где–то услышал о моем имени и почтенном возрасте краем уха. Так и получился старик Хоттабыч. Если судьба нас когда–нибудь сведет, обязательно об этом спрошу.
— А что не так с вашим возрастом? — поинтересовался Вильям Карлович.
— Так дедуле сто два года! — вместо меня со смехом ответила Надюшка. — Еще бы не заинтересоваться!
— Ох! Вы не шутите, любезная…
— Надежда Нефедова! — представилась Надюшка, тоже поднявшись на ноги.
— Нефедова–нефедова… — Вновь «заскользил» носом по строчкам доцент. — Есть! Нефедова Надежда! — И он поставил «крыж» напротив её фамилии.
— Ничуть не шутит! — хрипло отозвался я. — Сто два — как один день!
— Ваш возраст, любезный Гасан Хоттабович, действительно внушает! — Покачал в изумлении головой Вильям Карлович. — И даже спрашивать не буду — как вы оказались в рядах этих достойных молодых людей… Ну, кроме некоторых… — Он бросил взгляд на замершего на полу Толоконникова. — Которым — наука… Просто так в Силовое отделение училища не попасть… Так вот, — он, наконец, вновь вернулся к теме предыдущего разговора, — чтобы изменить человеческое обличье на, так сказать, допустим, шакалью морду…
— Как у Анубиса? — вклинился я с уточняющим вопросом.
— Да, как у Анубиса, — кивнул старичок, — потребуется неслабое такое воздействие Силовика–Тератоморфа. Я, к примеру, мог бы «вырастить» у этого нахального курсанта пару лосиных рогов…
Класс утонул в хохоте, представив Толоконникова с рогами на макушке.
— Но не буду этого делать! — подождав, пока смолкнут смешки, продолжил Вильям Карлович, пускай ему рога будущая супруга отращивает… — Последние слова доцента вновь потонули в веселом смехе. — А вот на глобальное изменение облика, по типу Анубиса или сокологолового Ра, не хватит мощности моего Источника. Ладно, — Шильдкнехт поднялся на ноги и вышел из–за учительского стола, — считаю наказание вполне достаточным, чтобы кое–кто задумался о своем дальнейшем поведении.
 
Подойдя к «поверженному» курсанту, доцент присел над ним на корточки и провел левой рукой по безротому и безглазому лицу, словно прилипшую паутину снимал. Опаньки! Вот и «прорезались» потерянные «органы»!
— Ну-с, молодой человек, — произнес субтильный старичок, карикатурно сморщившись от бьющего из окна прямо ему в лицо яркого лучика солнца, — будете еще безобразничать на моих лекциях?
— Нет–нет! Что вы? Нет! — Поспешно залепетал дрожащим голосом Егорка, хлопая вновь обретенными глазами. — Простите дурака, Вильям Карлович! И слова дурного… да и вообще слова… от меня больше не услышите!
— Запомните, дорогие мои товарищи курсанты! — поднявшись с корточек, во всеуслышание объявил преподаватель. — Что с первого взгляда невзрачный и никчемный жалкий человечишка, которого, казалось бы, плюнь и разотри — на деле может оказаться очень опасным противником! Никогда! Запомните! Никогда не грубите неизвестным вам людям! Будьте взаимно вежливы и обходительны друг с другом! Кто знает, что за Сила скрывается за внешне неприглядной вывеской?
Вот молодец, дедок! Как прожарил напалмом «зажравшиеся» душонки! Может, хотя бы сейчас, некоторые и призадумаются…
— Перерыв десять минут! — объявил доцент, подойдя к учительскому столу. — Приведите здесь все в порядок, а после продолжим наши занятия! — Он раскрыл потертый кожаный портфель, лежавший на краю столешницы, и достал из него жестяную коробку папирос «Девиз». — Курите, Гасан Хоттабович? — поинтересовался он.
— С удовольствием составлю вам компанию, уважаемый Вильям Карлович! — произнес я, тоже поднимаясь.
— Угощайтесь! — Доцент поднес ко мне открытую жестяную коробку, откуда я вытащил папироску. — Эти намного ароматнее казенных! — пояснил он.
— Премного благодарствую! — велеречиво ответил я, направляясь к выходу из класса следом за доцентом–коротышкой.
Мы вышли во двор и неспешно продефилировали до беседки, оборудованной лавками и мусорными ящиками для курящих преподавателей, курсантов, начальства и остального «обслуживающего» персонала училища. Приземлившись на одну из лавок, мы с удовольствием задымили. Табак в «Девизе» действительно выгодно отличался от папирос «Дымок», выданных мне начхозом Пасичником.
— Весьма недурственно, Вильям Яковлевич! — после пары глубоких затяжек, похвалил я выбор доцента.
— А! Заметили, как мягко идет? — похвалился доцент, выпуская дым кольцами. — А от этого вашего «Дымка» только глотку дерет — спасу нет!
— Спасибо, что хоть не махру начхоз всучивает! — И не подумал расстраиваться я. — Хотя, на безрыбье и рак — рыба, а махра — курево!
— Ну, с махрой это вы, Гасан Хоттабович, все ж таки передергиваете… — Шильдкнехт неопределенно покутил рукой. — Школа Красных командиров, как–никак. — а не сержантские курсы! — хмыкнул Вильям Карлович. — Папирос на складе хватает. — Он опять с наслаждением затянулся. — Вот ничего не могу с собой поделать, произнес историк, — выпуская дым через ноздри. — Люблю курить! — признался он. — Никак не могу бросить, а мне уж восемьдесят скоро! Домашние ругаются, запрещают… Только на службе и наслаждаюсь… — Он печально вздохнул, припадая к папироске в очередной раз.
— Вот в этом мы с вами схожи, Вильям Карлович, — сто два, а смолю, как паровоз! Только ругаться уже давно некому — всю родню пережил, даже детей…
— Завидую вашему здоровью, Гасан Хоттабович! — произнес доцент. — А вот мне врачи запрещают!
— А как же Силовики–Медики? Они ж любую хворь на раз могут излечить? Или я чего–то не знаю?
— Странный вы, Гасан Хоттабович, — поделился своими измышлениями Вильям Карлович, — вроде и сто лет вам, а в некоторых вопросах совсем не разбираетесь… Как дитя, право слово…