"Фантастика 2024-15".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
И тут на меня накатило неожиданное спокойствие. А что такого случилось? Ну, подозревает меня офицер в неполной откровенности. А что мешает мне открыться ему? В худшем случае примет за сумасшедшего или посмеётся, обзовёт фантазёром. А если поверит? Пожалуй, нелишне будет иметь в этом мире человека, на которого я смогу положиться. Как там сказал Странник в напутствии? «Твори любую х@йню, Гавр!» Легко сказать. Я же не бессмертный супермен. Да и того, если вспомнить, ухойдакали. Может, зря я осторожничаю? Без разумного риска искать мне Демиурга до морковкина заговенья…
Все эти мысли мгновенно пронеслись у меня в голове. Я всмотрелся в расслабленное лицо Ивана Ильича, не выражавшее ни осуждения, ни гнева. Лишь живое любопытство и интерес.
— Всё ты понимаешь, Гаврила. Правильную речь и манеры ещё можно объяснить длительным общением со ссыльным политическим учителем. Как там его?
— Густав Густавович Штерн, — вот же, память у Вяземского! Лишь раз упомянул я при нём о выдуманном мной наставнике. А поди ж ты, запомнил!
— Ну да. Штерн. Живой ум и хорошая память. Природная смекалка. Но скажи мне, дорогой мой крестьянский сын, где ты растерял свою набожность. Отец Афанасий сказал, что молитвам тебя пришлось учить с нуля. Он хоть и бывший каторжник, а верит людям, но и хорошо в них разбирается. Сказал, мол, что не врёшь, а лишь не всё договариваешь. И про письмо твоё необычное с отсутствием написания букв и необычными склонениями тоже рассказал. Ну так дальше больше: первый раз, — он кивнул на мою тарелку, — вижу, чтобы человек низкого сословия не закладывал салфетку за воротник, а клал её на колени, да с вилкой и столовым ножом обращался, словно учён тому с детства. А выражение лица своего, когда ты пьёшь кофе, Гаврила, ты видел? Это же блаженство знатока! И это так, мелочи, замеченные вскользь, без пристрастия. Ты явно не впервые в ресторане, хоть и хочешь иногда казаться нарочито неуклюжим. А то ещё: вставляешь простецкие словечки в свою речь? Откуда такие способности к выступлению? Ты же не актёр и не сенатор. Гаврила, мил человек, да у тебя на лбу гимназия, а то и университетский курс написаны! Ты что, беглый, али политический? Погоди… можешь не говорить. Иль соврёшь? Только знай, что полного доверия к тебе не будет. Всё, что обещал, сделаю, но на этом — и всё… — Иван Ильич развёл руками, грустно сведя брови домиком.
Вяземский замолчал, промакивая пот салфеткой и доставая очередную сигарету. Отпив глоток, кофе он закурил.
— Иван Ильич, дорогой вы мой человек, — я всё же решился немного открыться коллежскому асессору. Оставалось лишь понять насколько, — я вас очень уважаю и хотел бы быть с вами откровенен до конца.
— Почему-то я слышу в твоём ответе «но», Гаврила, — видно было, что хоть Ивана Ильича и раздирает любопытство, но воспитание не позволяет ему слишком явно вцепиться в меня и, что называется, расспросить по горячим следам. Своим ответом я, пусть и не прямо, но признал правоту его догадок.
— Скажите, Иван Ильич (это непраздное любопытство и от вашего ответа будет зависеть, как мы дальше с вами будем общаться) насколько вы религиозный человек? И насколько прогрессивный?
— Хм. Ну ты и спросил, Гаврила! Отвечу, как бывший приват-доцент медицинского факультета Первого Сибирского Томского Императорского государственного классического университета, исключённый из преподавательского состава за политические взгляды. В бога, Иисуса Христа нашего верую, как в силу, данную нам мирозданием и вселенной, а не как некую сущность высшего порядка, выдаваемое нам попами за исключительного судию и вершителя наших судеб. А коль пошёл уж совсем откровенный разговор, верую только в то, что могу увидеть и пощупать вот этими руками, — Вяземский потёр пальцами, будто и вправду перебирал что-то мелкое, — и я скорее согласен в данном вопросе с английским гением Вильямом Шекспиром:
«Есть много в небесах и на земле такого,Что нашей мудрости, Гораций, и не снилось…»— «Порвалась цепь времён; о, проклят жребий мой! Зачем родился я на подвиг роковой! Идёмте ж вместе…»
— Вот! Вот что я имел в виду, Гаврила! Томский охотник цитирует принца датского…сюрреализм!
— Но вы должны понимать Иван Ильич, что, приоткрыв покров тайны моей личности, вы уже не сможете смотреть на этот мир, как раньше. Это если поверите даже половине того, что я вам поведаю.
— Вот оно как? Хм…но жить дальше, не разрешив хотя бы части этой тайны, согласитесь, невыносимо.
— Любопытство сгубило кошку, господин коллежский асессор.
— Но, удовлетворив его, она воскресла! — продолжил английскую поговорку Вяземский, бросив перед собой салфетку. Лицо его покраснело ещё больше.
Нет, похоже, тут дело не в хмеле. Приват-доцент действительно закусил удила. Вот же свела судьба с коллегой, в котором не остыла жажда неизведанного. Ладно, поживём-увидим.
— Хорошо, Иван Ильич. Суть вопроса я вам постараюсь сейчас растолковать. Понимаю, что у вас появится гораздо больше вопросов, на которые я отвечу впоследствии.
За окном уже смеркалось, но учитывая всё ещё небольшую продолжительность последних зимних дней, время ещё было.
— Любезный! — Иван Ильич щёлкнул пальцами, привлекая внимание официанта, — а принеси-ка ты нам самовар да варений разных. А то у меня от кофе уже меланхолия образовалась, — он повернулся ко мне и откинулся на диванные подушки, — часа два у нас ещё есть, Гаврила Никитич, я весь внимание.
В свой рассказ я постарался вложить основную информацию о хранителях, перемещении разума, анаврах и моей мотивации, а также цели перемещения. Оказалось, что это неимоверно трудно — объясняться простым языком, делая скидку на то, что меня с коллежским асессором разделяет больше века исторических событий и прогресса. Но нужно отдать должное терпению Вяземского. Тот лишь вскидывал брови в ключевых местах повествования, да прикрывал салфеткой рот, раскрывающийся от удивления.
Несмотря на сложность, уложился я менее, чем в полчаса. Давно принесли самовар и стаканы в серебряных подстаканниках. Множество маленьких розеточек с вареньями на любой вкус, орешками в меду и блюдо с калачами. Да, мою информацию Ивану Ильичу следовало заесть сладким, однозначно.
Закончив, я налил себе почти чистой заварки из расписного чайника и пододвинул розетку с малиновым вареньем. Военный врач почти зеркально повторил за мной все движения, глубоко задумавшись, только варенье выбрал яблочное. Чай был восхитительный, он примирял, сглаживал острые углы, успокаивал и настраивал на философский ряд. Признаюсь честно, первая фраза Ивана Ильича меня изрядно удивила и повысила градус уважения к Вяземскому.
— Раньше, Гаврила, я всегда был уверен, что термин «мультиверсум», по-твоему «мультивселенная» лишь подразумевает пластичность восприятия действительности. И касается разделов психологии или даже психиатрии. Работы доктора философии Гарвардского университета Уильям Джеймс совсем недавно были довольно популярны в среде моих коллег и студентов. Но чтобы поверить в реальность существования некоего Веера Миров… тут, мой друг, вы ввели меня в замешательство. Значит, вы из будущего?
— И да, и нет. Я же говорил, мой разум перемещён в тело прадеда. Того, с кем вы знакомы под именем Гаврилы Пронькина.
— Да, дела. Уж и не знаю, как к вам теперь обращаться?
— Меня радует, что вы, Иван Ильич, приняли мои слова на веру. Но пусть наше с вами общение, хотя бы на людях, останется в прежних рамках. Рассказывать ещё кому-то о своём происхождении я более не намерен.
— Не буду скрывать, Гаврила, многое, если не всё в вашем рассказе необычно. И хотелось бы верить, да не получается. Но есть один факт в вашу пользу.
— Один?
— Не придирайтесь, — широко улыбнулся коллежский асессор, — один, но важный: факт того, что всё, что вы мне поведали, не несёт в себе никакой выгоды вам. По крайней мере, прямой. Даже наоборот, вы доверяетесь мне, вашему патрону в ближайшее время, тому, от кого зависит ваша судьба и исполнение указанной цели! То есть, вы рискуете! Мне же это отрадно. Поверьте, я много на своём веку повидал и мошенников, и умалишённых. Вы ни тот ни другой. Разве что, потрясающий актёр. Но и это было бы менее вероятно, чем то, что вы рассказали. Всё же, свидетели и факты, предваряющие наше знакомство, а также поручительство давно уважаемого мной отца Афанасия, говорят в вашу пользу. И пусть ты не всё рассказал мне, Гаврила, не страшно! Я и сам бы на твоём месте поостерёгся, всё же не так давно знакомы. Уж больно хочется верить, — коллежский асессор сжал кулаки и пристукнул ими по скатерти, — это кто же откажется от подобного источника информации о будущем? Это ж для меня, материалиста и естествоиспытателя, искушение почище, чем яблоко для Адама и Евы!