Полет ворона
Короче, обстановка в отделе была самая идиллическая, и вот эту идиллию готово было взорвать появление нового лица — чуждого и опасного.
А Галя знай подливала масла в огонь:
— А еще говорят, у нее с головой не все в порядке!
— Это в каком смысле?
— Это в том смысле, что она в психиатрической лечится. По два месяца в год или вроде того. У нее и справка есть. Истеричка, наверное, припадочная. Все приуныли окончательно.
— М-да, только припадочной из обкома нам и не хватало, — грустно заметил Кузин. — Галя, ты у нас все знаешь — какого числа она выходит на работу?
— Третьего января. Сама приказ у Верочки видела.
— Значит, только мы встретим Новый год и выйдем работу, как говорится, свежие и полные трудового энтузиазма, а тут является эта стерва и все идет прахом!
Кузин достал настольный календарь на новый 1977 год обвел третью страничку жирной траурной рамкой.
— Ну что, девчата, прожили мы с вами прекрасную трудовую жизнь, полную, как говорится, общих радостей и забот. Так давайте, когда нас таки разгонят, будем хоть по выходным встречаться, в гости ходить, в общем, не забывать друг друга... А пока рекомендую всем, включая себя, заблаговременно подыскивать местечки.
И только Воронов, человек особый, общего настроения не разделял.
— Преждевременно, товарищи, паникуете. Нас много, мы прорвемся. Если надо, не то что на истеричку — на обком управу найдем. Не вчера родились.
Последние дни уходящего года были целиком посвящены внеочередному собранию трудового коллектива. На повестке дня стоял только один вопрос. Синий от предпраздничного запоя на нервной почве Кузин долго блеял что-то маловразумительное. Галя визжала, Тамара рыдала в платочек, Света меланхолически сосала валидол. Воронов отсутствовал — его вызвали на объект.
— А вы что отмалчиваетесь, Евдокия Панкратовна? Скажите свое мнение! — накинулась Галя на спокойно сидевшую в уголке бабушку Хорольскую.
— Что говорить-то? В прежние времена из обкомов, бывало, и с наганами приходили. И то никто не верещал.
Проведя таким образом весь рабочий день, собрание так ни к какому выводу и не пришло.
Утром тридцать первого декабря председательство взял на себя вернувшийся Воронов. Свежевыбритый, подтянутый и спокойный.
— Главное, товарищи, — выработать стратегию. А стратегия у нас может быть только одна: к нам приходит молодой специалист, и мы должны помочь ему, точнее, ей поскорее войти в курс дела, полнее влиться в наш дружный коллектив личным примером каждого показать, что здесь работают грамотные, серьезные и ответственные люди, что отдел наш выполняет важную и нужную работу. Так что хотя бы на первое время рекомендую всякие отлучки в рабочее время, легкомысленные наряды, чаепития и посторонние разговоры на рабочем месте отменить. Понимаю, трудно, непривычно но постараться надо. На карту поставлена судьба отдела А со временем все, возможно, войдет в прежнюю колею. Какие будут предложения?
— Виктор Петрович, миленький! — взвилась со своего места Галя. — Так как же нам так жить-то? Того нельзя этого нельзя. Прямо как в кутузке.
— Придется напрячься. Я же сказал — это временно.
— А нельзя ли, Виктор Петрович, чтобы это самое «временно» как-нибудь побыстрей того?.. — Тут мгновенно ожил до сих пор дремавший Кузин:
— Предлагаю принять решение со следующей формулировкой: «Развивая и внедряя почин наставничества, рекомендовать товарищу Воронову Виктору Петровичу взять шефство над молодым специалистом Черновой... как ее?.. Еленой Дмитриевной». Кто за? Единогласно.
— При одном воздержавшемся, — мрачно сказал Воронов.
— Выручай, Петрович, кроме тебя некому! — жалобно сказал Кузин.
— С тебя бутылка.
— Согласен. — Кузин печально вздохнул. В устах Воронова последняя фраза означала нечто совсем иное, нежели в устах любого другого русского мужчины. Из своих заграничных поездок Виктор Петрович привез два серьезных увлечения — большим теннисом и шотландским виски. Прочее спиртное он перестал признавать, за «товарищескими чаями», если виски не было в наличии, он ограничивался чаем в буквальном смысле слова. В гости к хорошо знакомым людям он неизменно приносил с собой бутылку «Белой Лошади», ставил ее прямо перед собой, выпивал две-три рюмочки по возможности со льдом, а остальное уносил. Собравшимся это бывало несколько обидно, но Воронову прощали — привыкли, а к тому же во всех других отношениях это такой замечательный, незаменимый человек!
Третьего января, ровно в девять ноль-ноль, дверь раскрылась, и в отдел вошла бледная, стройная светловолосая девушка с огромными прозрачными и безжизненными глазами.
— Здравствуйте, — ровным тихим голосом сказала она — Мне нужен товарищ Кузин.
В жарко натопленной комнате как будто повеяло холодом.
— Я Кузин, — виновато пискнул начальник отдела, словно винясь в каком-то позорном проступке.
— Здравствуйте, Александр Иванович. Я Елена Чернова. Меня направили в ваш отдел. Вот мое заявление.
С каждой фразой она на шаг приближалась к столу Кузина. И с каждым ее шагом Кузин как будто убывал в росте сантиметров на пять. Он протянул дрожащую руку к заявлению, уронил его себе на стол и лишь после этого нашел в себе силы заглянуть в эти пустые глаза и выдавить из себя:
— Очень приятно... Я... мы... Виктор Петрович! — не выдержал он наконец и с мольбой посмотрел на Воронова.
Воронов встал из-за своего стола и решительно шагнул навстречу Елене.
— Здравствуйте, Елена Дмитриевна. Я Воронов Виктор Петрович, заместитель начальника отдела. Разрешите показать вам ваш рабочий стол и ввести в курс дела...
Он подвел ее в крайнему, свободному столу, показал ей на стул, а сам уселся на другой, выдернув его из-под привставшей Гали.
Он говорил ровно, четко, по-деловому. Она слушала, сидя прямо, как натянутая струна, иногда что-то записывала в блокнот и почти не сводила с Воронова серых застывших глаз.
Остальные склонились за своими столами, шурша бумагами, скрипя ручками, давя на клавиши калькуляторов. Гамара прямо-таки прикипела к единственному в кабинете кульману — своей вотчине. И все же каждый украдкой бросал взгляд в край кабинета, на эту странную новую сотрудницу.
Одета безукоризненно — дорогой и скромный деловой пиджак, юбка-миди без единой морщиночки. Аккуратная стрижка. Красивое лицо с правильными застывшими чертами. Ровный тихий голос. Мертвые глаза.
Утопленница, снежная королева. Истеричка с наганом под юбкой. Обкомовская сексотка. Сучка.
Негромко и четко она задала несколько очень дельных вопросов, вновь записала что-то в свой блокнотик, взяла предложенную Вороновым стопку листов с формулами и расчетами и погрузилась в работу. Заглянула в его поросячьи глазки и там прочла эту краткую характеристику — сучка.
Короче говоря, дебют состоялся.
В тот день она ехала домой, трясясь в переполненном вагоне метро, и напряженно думала: «Что же это? Что со мной происходит?»
Одним из проявлений ее болезни было то, что, кроме матери и отчасти отца, брата и двух-трех врачей, которые занимались с нею постоянно, люди для нее перестали существовать. Нет, она, конечно, воспринимала их существование органами чувств, разумом, различала внешность, черты характера, запоминала и не путала имена, даже составляла о каждом определенное мнение, подчас очень верное и хлесткое, и могла эти мнения сопоставлять. Но это ровным счетом ничего не значило. Все они были для нее объемными движущимися картинами, сильмулякрами, подобиями, лишенными смысла и содержания. Испытывать по их поводу какие-то эмоции — она просто не могла понять, что это такое.
И вот сегодня, впервые оказавшись в этой конторе, где теперь будет работать, она, как всегда равнодушно, зафиксировала в сознании шесть подобий, с которыми теперь предстоит встречаться каждый день.
Начальник — хитрый пропойца завскладовского типа. Галя — истеричная баба, не умеющая делать макияж и пользоваться дезодорантами.
Света — коровистая баба, махнувшая на себя рукой. Тамара — невезучая баба, мечтающая о мужике. Хорольская — ископаемое с больной печенью и ревматизмом.