Василиса Опасная. Воздушный наряд пери (СИ)

– Может, не будешь обниматься? – вежливо попросила я.
– Разве я тебе не нравлюсь? – удивился он. – Да брось, Василиса! Тебе только со мной и было хорошо. Остальные – они же все как болото. Скука! Хочешь, улетим вместе? На Кавказ? Зачем тебе этот город? Он серый, сырой, как лужа! А там – горы, там свобода…
Было странно видеть, как Анчуткин мечтательно прикрывает глаза и раздувает ноздри, словно уже мчится на всех парах на Кавказ.
– Тебе понравится, обещаю.
– Спасибо. Предпочитаю свою лужу, – отрезала я. – На Кавказ хиляй сам.
– Поможешь мне освободить отца – и мы сразу отсюда уедем, – пообещал он. – Но ты подумай. В горах очень красиво, и там всё – свобода. Только орлы свободны по настоящему.
«Только ты не орел. Ты – гад ползучий», – подумала я, но вслух не сказала, чтобы не разозлить его.
– А тебе сколько лет-то, вообще? – спросила я, потому что у меня в голове шла нестыковка относительно зохака и его папы.
– Двадцать пять, – Горыныч оскалил зубы в улыбке.
Было непривычно видеть, как Анчуткин постоянно скалился. И меня всякий раз передергивало, когда змей показывал в ухмылке белые ровные зубы. Всё равно что смотреть, как кто-то хвалится ворованной вещью.
– Поздно папочка тебя родил.
– С чего бы? – удивился он, и скалиться перестал.
– Так ему уже лет пятьсот, – удивилась я в ответ.
– Ты с чего взяла?
– С того, что твой отец – маньяк сумасшедший. Он массовые убийства организовывал лет пятьсот назад – в Индии, в Англии, потом в Россию перебрался, тут его и поймали.
Зохак остановился, глядя на меня в упор.
– Это неправда, – сказал он уже без смешочков. – Моему отцу всего восемьдесят, и он никого не убивал. Кто тебе сказал такую ерунду?!
Я не успела ответить, он сам догадался и зло протянул:
– А-а, ректор наш распрекрасный. Так ты верь ему больше. Нет там никаких преступников, в Особой тюрьме. Там сидят те, кто неугодны Совету.
Теперь мы стояли лицом к лицу на улице, посредине тротуара, и люди, торопившиеся по своим делам, огибали нас, как волны – островок. Но мы с зохаком не смотрели по сторонам, словно оказались одни на всем свете.
– Особая тюрьма – она для тех, кто не пожелал подчиняться глупым правилам, – говорил зохак-Анчуткин, и темные глаза из-за стекол очков лихорадочно блестели. – Те, у кого меньше сил и таланта, придумали Особую тюрьму, чтобы держать в повиновении талантливых. Туда отправляют тех, кто не желает считаться особью, не желает, чтобы его заносили в реестр потенциально опасных существ, делили на классы. Пойми, Василиса, там те, кто хотел свободы. А ее у них отобрали, запихнули в эти проклятые яйца!..
– Спокойно, – теперь уже я положила руку ему на плечо, сразу вспомнив про змей, которые прячутся у зохака где-то под кожей. – Ты ошибаешься. Однажды я нечаянно выпустил из Особой тюрьмы итальянскую ведьму, джанару. И она была вовсе не безобидным существом. Когда она освободилась, она искала тело, чтобы вернуться к жизни окончательно. Ты выпустишь отца и убьешь кого-то? Чтобы отобрать тело? Это, по-твоему, не преступление?
– Какое тело? – он прищурился. – Ты о чем говоришь?
– В Особой тюрьме держат преступников, – повторила я медленно и раздельно, будто разговаривала с ребенком. – И зохак там – настоящее чудовище. Он руководил бандой душителей в Индии, и когда ты освободишь его, ему понадобится человеческое тело. Твое? Мое? Ты не понимаешь…
– Замолчи! – прошипел змей и поволок меня вперед, обняв за шею и притиснув к себе. – Тебя обманули, и ты в этом убедишься. Всё, двигаем – и без лишней болтовни. Или твоему дружку не поздоровится.
Теперь мне казалось, что Кош Невмертич предвидел это. Не зря он показал мне синее яйцо с сапфирами и золотой змеёй, и не зря рассказал, кто в нём сидит. И он спрятал яйцо в сундук. Зохак этого не знает, и начнет открывать все яйца подряд. Мамочки! Что тогда будет! Страшно даже подумать, какие «птенчики» вылупятся из драгоценных скорлупок.
А ещё Кош Невмертич сказал: лучше отпустить десять виновных, чем дать пострадать одному невиновному… Конечно же, я скажу, где зохак, чтобы на свободе не оказались десятки, а то и сотни одуревших от заключения злых волшебников. Но когда ещё одна змеюка окажется на свободе – что будет со мной? И с Анчуткиным?.. И один зохак – это огромная сила, а если два… И если тот захватит тело этого… Я поймала себя на мысли, что думаю о Горыныче с сожалением – как о наивном несмышленыше, который ввязался во взрослые игры. Точно так же, как ввязывалась во взрослые колдовские игры я… И чуть не поплатилась за свою глупость и гордость… Но Анчуткин… Он-то в чем провинился? В том, что влюбился в пери-Вольпину?
 
– Если с Борькой что-нибудь случится, – сказала я громко и внятно, – Я тебе твоих змей вокруг шеи завяжу.
– Да забудь ты про этого неудачника. Ты – жар-птица. Ты можешь выбрать любого – самого лучшего, самого сильного…
Мы уже подошли к самому дому ректора. Был виден стеклянный купол крыши, и шли мы через тот самый двор, где на меня напала Волпина. Я была уверена, что нападала Вольпина, а не зохак.
Как будто все разрозненные нити стягивались в клубок. Я почувствовала это – кожей, сердцем, всем своим человеческим и волшебным существом. Постойте, а где же Вольпина? Ведь Анчуткин пошел в кино вместе с ней?..
Но тут зохак развернул меня лицом к себе.
– Мне ничего от тебя не надо, – заговорил он быстро, горячо, спотыкаясь на словах, и акцент становился всё заметнее. – Поможешь выпустить отца – мне больше ничего не нужно. А потом, если захочешь, я заберу тебя. Тебе здесь никто не друг, они все тебя не стоят. Они тебя не ценят, а я бы охранял тебя. И никто не посмел бы тебе навредить.
Он говорил ещё что-то, забываясь и переходя на какой-то незнакомый мне язык, а я смотрела в его горящие глаза и вспоминала совсем другие слова. Вспоминала совсем другого мужчину.
«Буду охранять тебя, как золотое яйцо, – сказал мне однажды Кош Невмертич. – Никому не позволю разбить тебя. Ни пакостнице мышке, ни дурным деду и бабке».
Зохак замолчал и теперь ждал ответа – тяжело переводя дыханье, поправляя нелепые Борькины очки.
А в моей голове звучал совсем другой голос: «Мог бы – поставил бы на полку, под стекло». Ректор мог бы запереть меня. В «Иве», в своем доме. В Особой тюрьме. Посадить в золотую клетку. Но я оставалась свободной, совершала глупости и сумасбродства, сбегала из института, вламывалась в чужой дом, выпускала столетних ведьм, и вместо настоящего наказания получала только терпеливые нравоучения и… заботу. Всегда, везде, ежечасно.
Зохак ждал ответа, и я ответила.
– Ты дурак какой-то, – сказала я ему, а на душе стало удивительно спокойно. Несмотря на то, что Анчуткин был где-то в подвале развалюхи, в плену магического огня. И несмотря на то, что я сама была в плену трехголового чудовища. – Говоришь, что хочешь меня защищать, а сам схватил моего друга. Меня украл. Хочешь, чтобы я стала воровкой, помогая тебе. Так не поступают с теми, кем дорожат. Борька никогда бы так не поступил. И Кош Невмертич тоже.
– Значит, всё-таки ректор, – змей на мгновенье прикрыл глаза. – Он меня на тебя как на червяка ловил. И все равно – хороший?
– У него всё было под контролем. Он никогда ничего не делает просто так.
– Ты оправдываешь его, но понимаешь, что я прав. Он тебя не ценит. Такое сокровище надо защищать, надо спрятать…
– Прежде всего, я – человек, – перебила я его, и зохак замолчал, хлопая глазами и приоткрыв рот совсем как Борька. – Я – не вещь, не талисман, я – живая. И я хочу остаться в «Иве». В этом городе, который для тебя – лужа. И у меня есть друзья. Их много. Борька, Машка Колокольчикова, Сметанин, Царёв. И Кош Невмертич мне тоже друг. Что бы ты там себе не думал в своих трех головах.
– Друзья, значит? – процедил он сквозь зубы. – Когда они тебе друзьями-то стать успели?
– Давно, змейчик, давно, – ответила я. – Жаль, поняла я это только сейчас.