Василиса Опасная. Воздушный наряд пери (СИ)

– Нет, – последовал не менее резкий ответ, разбив мои мечты и надежды. – У тебя будет личный телохранитель. Не я.
– Просто отстой, – прошептала я еле слышно, разочарованная до слёз. Сдался мне какой-то его охранник…
Кош Невмертич сразу угадал моё настроение и немного смягчился.
– В любом другом случае, так бы и было, – сказал он и погладил меня по щеке. – Ты жила бы здесь, а я бы тебя охранял. Но сейчас это неразумно.
– Неразумно?.. – я чуть не свалилась с сундука от этой нежной ласки. Вот набрались бы мы смелости и… не ограничились бы поглаживанием по щечкам.
– Так получилось, – ректор отстранился и снова пошел бродить между яичных полок, – так получилось, что все мы – кроме жар-птицы разумеется – попали под воздействие любовных чар Вольпиной. В «Иве» не найдется мужчины, который остался бы равнодушным.
– И вы тоже?.. – спросила я, опять готовая свалиться с сундука, но уже не из-за любовного головокружения, а от очередного удара в сердце. Сколько можно устраивать мне эти качели? То надежда – то облом, то ласковые словечки и касания, то – «я под любовными чарами Вольпиной»!
– И я – не исключение, – ответил Кош Невмертич и улыбнулся.
Ему смешно? Нашел время улыбочками сыпать. Я в отчаянии кусала губы. Лучше всего было бы улыбнуться так же в ответ и сказать что-нибудь вроде – ах, какая жалость! и на великого колдуна находятся свои чары! Должна же быть у меня хоть какая-то гордость… Но после секундной борьбы разума и сердца, победил совсем не разум, и я сказала:
– Ведь вы понимаете, что это – не настоящие чувства. Это колдовство, наваждение.
– Конечно, понимаю.
– Тогда почему не поборете чары? – начала я горячиться. – Вы же мастер разрушать колдовство! Я помню, как вы за одну минуту усмирили бурю, которую устроили «приматы», и взорвали шаровую молнию!
– В этом случае всё не так просто.
– В чем сложность-то? – выкрикнула я, вскакивая с сундука. – Вы же всё можете!
– В этом случае я бессилен, – Кош Невмертич взъерошил волосы, будто раздумывая – говорить до конца или нет, а потом всё же сказал: – Потому что мои чувства – не колдовская иллюзия, и не детские проделки. Они настоящие.
Я застыла в ужасе. Это было ещё пострашнее, чем нападение трехглавого змея, которого интересовал мой мозг. Неужели, ректор влюблен в эту пери? пайрики?.. Влюблен в Вольпину?.. Вот засада!..
Но я не успела ничего сказать, потому что Кош Невмертич меня опередил:
– Так получается, – сказал он тщательно подбирая слова, – что чары, которые насылает Вольпина, проецируются на тебя.
Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так, что дышать стало трудно.
– На меня? – переспросила я тонким голоском.
– На тебя. Потому что ты мне дорога, – ректор помолчал и добавил: – Очень.
«Очень дорога. Ну просто обхохотаться», – уныло подумала я, хотя мне опять стало не до смеха.
Что за манера говорить дурацкими, обтекаемыми словами? И ведь так и не сказал – потому что я тебя люблю! А других слов здесь не нужно было. Я вздохнула тайком, ожидая продолжения, но Кош Невмертич поспешил перевести тему.
– В «Иве» есть ещё кое-кто, у кого чувства спроецировалась, – Кош Невмертич остановился на расстоянии шагов десяти от меня.
Наверное, боялся, что чары Вольпиной подействуют слишком сильно.
Осторожничает он.
– Царёв, – со вздохом догадалась я.
– М-м… нет, – ответил ректор. – Подумай ещё.
Но мне не хотелось думать ни о ком больше. И, несмотря на то, что ректор устроил ночь признаний, я всё равно разозлилась. Толку от этих признаний?! Главного ведь не сказал! Про любовь не сказал! Где про любовь-то?!.
– Правила «Ивы» и элементарные правила этики запрещают отношения между учеником и учителем, – мягко произнес Кош Невмертич– Ты – моя студентка. Поэтому пока ничего быть не может.
И всё-таки он читает мысли. Хотя говорит, что не умеет. Я нахмурилась, а потом предложила:
– Тогда переведите меня в другой институт?
– Нет, – быстро ответил он. – Это будет непедагогично. И непрофессионально. И опасно для тебя. Ты должна находиться под присмотром «Ивы».
 
– Конечно, – съязвила я. – Получили для школы жар-птицу и боитесь упустить.
– Боюсь, – произнес ректор каким-то особенным голосом – и вкрадчивым, и грозным, и ласковым одновременно.
От этого голоса меня бросило в жар, и я готова была воспламениться, даже не превращаясь в птицу огня.
– Боюсь упустить, – повторил он. – Боюсь потерять. Боюсь всё потерять. Думал, уже никогда не испытаю этого чувства. Оно на самом деле мучительное, Василиса. Оно точит, терзает, вот здесь, – он шагнул ко мне, оказался рядом, взял меня за руку и положил ладонь себе на грудь. Слева.
Я забыла дышать и привстала на цыпочки, глядя на него, не отрываясь. Он тоже потянулся ко мне, и наши губы почти соприкоснулись…
– Вы опасны, Краснова, – прошептал Кош Невмертич, переходя на ненавистное мне «вы».
– Чем же?.. – спросила я шепотом.
– Тем, что постоянно нарушаете мое душевное равновесие. Это опасно не только для меня, но и для… – он усмехнулся, глубоко вздохнул и легонько оттолкнул меня, усаживая обратно на сундук, – опасно для всего мира, как бы пафосно это ни звучало.
– В чем же опасность? – протянула я жалобно. – Вы как маленький, Кош Невмертич, – и не удержалась от укола: – Со своей лисой-Алисой что-то не волновались за душевное равновесие. Регулярно нарушали. В компании розового слоника.
– Краснова! – весело упрекнул меня ректор. – Вы меня сейчас всю жизнь этим упрекать будете? А если серьезно, – лицо его стало печальным, и он посмотрел на меня с таким сожалением и с такой жадностью, будто мечтал съесть целиком, не дожидаясь зохака, – в copia ova постоянно пытается кто-то проникнуть, чтобы освободить преступников. Обычно это те, кто мечтают получить от черных колдунов их знания. Кощей должен хранить это место, пока ему позволяют душевные силы. Всё здесь завязано на мне. Я – та игла, что внутри яйца. Если сломаюсь, то вся эта нечисть, – он обвел рукой стеллажи с яйцами, – вырвется наружу. Поэтому крайне важно, чтобы хранитель Особой тюрьмы сохранял душевное равновесие. Никто не знает, когда они могут понадобиться. И в каком количестве. А с вами… с вами я слишком щедро их расходую. И это меня пугает.
Меня это тоже напугало. Странная ночь. Меня едва не похитил трехголовый змей, ректор почти признался мне в любви, а теперь объяснял, что мы не можем быть вместе по вселенским причинам. Случись такое пару лет назад – я точно свихнулась бы. Но сейчас всё было по-другому. И страх был особой природы. Совсем не по поводу, что зохаки, джанары и кто там ещё упрятан в скорлупки – вырвутся наружу.
– А что будет, когда ваши душевные силы истощатся? – спросила я.
– Тогда придет другой кощей, – ответил ректор. – Может, даже вы.
– Ни за что! – в ужасе покачала я головой. – Быть хранителем тюрьмы – все равно, что самому попасть в Особую тюрьму.
– В Особой тюрьме хуже, поверьте. И кто-то должен делать и эту работу.
Я наморщила лоб, размышляя.
– А кто был прежним кощеем? И где он теперь?
– Неважно, – уклонился ректор от объяснений.
– Это отец Анчуткина, верно? – я смотрела на него, не отрываясь, а он молчал.
Но его молчание лучше всех доводов подтвердило правильность моей догадки.
– Кош Невмертич, расскажите, что ним произошло? Борька ведь был там? Он должен помнить…
– Даже если он помнит, то делает правильно, что молчит, – ректор скрестил на груди руки. – Вам, Краснова, надо бы брать с него пример. Так будет лучше.
– Молчание никогда не лучше, – возразила я. – Правду нельзя замалчивать.
Он посмотрел на меня грустно и насмешливо:
– Краснова, это точно вы? Не какое-нибудь чудо лесное, принявшее ваш облик? Откуда такие глубокомысленные изречения?
– А вы ждете от меня только глупостей, Кош Невмертич? По-вашему, я способна только на глупости?
– Мне кажется, вы сами не знаете, на что способны, – ответил он.