Василиса Опасная. Воздушный наряд пери (СИ)

«Как раз, чтобы переманивать перваков, которым скучно погружаться в глубины собственной души», – подумала я.
В прошлом году мне тоже было скучно копаться в себе. Но всё изменилось. И теперь мне хотелось узнать о собственной сущности, о возможностях жар-птицы – узнать, научиться управлять своими силами и использовать по назначению.
Но что значит – по назначению?..
– Эй, Василиса! – окликнул Слободан. – Сегодня праздник, а не занятия по потаённой магии. Ну-ка, лицо попроще – и получать удовольствие.
Легко сказать – получай удовольствие. Где получать? В логове «приматов», которые в прошлом году пытались нас и поджечь, и молниями прибить? Да-да, как раз расслабиться в такой компании.
– С тобой ничего не случится, – тихо сказал мне Слободан. – Мы-то здесь для чего?
Как будто мысли прочитал. А я так и знала, что они с Ягушевской должны меня пасти. Мне окончательно расхотелось праздновать, и всё показалось вдвойне унылым. Как назло, на глаза попался Анчуткин – даже в маске его можно было узнать по кудрям и дурацким красным кроссовкам. И, конечно же, был он за ручку с Вольпиной. Она нарядилась в ярко-желтое платье и в красные полусапожки. То ли утка, то ли канарейка.
Я отвернулась, чтобы совсем не взбеситься. Слободан с Барбарой Збыславовной переглянулись и увели меня за боковой столик, где красовалась табличка «ИВА».
Налив мне апельсинового сока, Ягушевская словно невзначай щелкнула ногтём по краю бокала и только потом придвинула его ко мне.
– Можно пить смело, – сказала она. – Просто сок, ничего не добавлено.
– Спасибо, что-то не хочется, – я отодвинула бокал и подперла голову, глядя на сцену, на которую как раз вышел ведущий.
Я узнала его ещё до того, как он заговорил бархатистым, мурлычащим голосом. Баюнов.
Он был без маски, в белом костюме, и сразу толкнул речь с шуточками-прибауточками. Слушали его с удовольствием, хлопали и смеялись, а он будто купался в овациях.
Даже смотреть противно.
– Но сегодня у нас праздник вдвойне! – объявил Баюнов, и прожектор, до этого освещавший сцену, вдруг метнулся к нашему столику.
Свет ударил в глаза, и я прикрылась ладонью.
– Сегодня у нас особая гостья! – голос Баюнова рокотал над залом, перекрывая аплодисменты. – Василиса Краснова из Института Волшебства и Архимагии! Единственная в мире жар-птица, гордость и краса! И именно её мы попросим открыть этот праздник! Василиса, прошу вас на сцену!
Я так и застыла с поднятой рукой.
– Василиса, никакого колдовства, – шепнула мне Ягушевская. – Сейчас мы всё уладим.
Слободан Будимирович поднялся из-за нашего столика, приветственно и успокаивающе помахал гостям и хозяевам, и пошел к сцене, ослепительно улыбаясь.
Взбежав по ступенькам, он пожал руку Баюнову, взял микрофон и заговорил:
– Нет-нет, я ни в коем случае не Василиса Краснова, не пугайтесь.
В зале раздался дружный смех, и даже Баюнов наклонил голову, пряча усмешку.
– Василиса – это та красавица в белом платье, – продолжал Слободан, – а я имею честь сопровождать её во время новогоднего бала…
– Это он зря, – Ягушевская придвинула мне вазочку с фруктами и хихикнула, как школьница, – отнял надежду у всех студенток.
– Ага, – подтвердила я без энтузиазма.
– …поэтому сегодня мы здесь всего лишь гости, – Слободан заливался соловьем, – и просим хозяев праздника…
Бла-бла-бла! Болтать они тут все были горазды. Я покосилась на Вольпину с Анчуткиным. Они держались за руки, и если Вольпина смотрела на сцену, то Анчуткин что-то говорил взахлёб, не сводя с Кариночки глаз. Тоже мне, Ромео из Нерюнгри!
Слободан Будимирович читал, как по писаному, и каждая его фразочка была на «ура!» – все смеялись, хлопали, и никто больше не высматривал жар-птицу. Я сунула руки под мышки и мрачно разглядывала яблоки в вазочке. Зря я пришла сюда. Совсем зря.
На сцене что-то щелкнуло, что-то взорвалось, и под восторженные вопли студентов с потолка посыпались цветочные лепестки – нежно, празднично, необычно. Только всё равно – глупость какая-то. Лепестки падали и таяли, оставляя нежный аромат – как будто посреди сырой зимы распустилась сирень.
 
Слободан вернулся, очень собой довольный, и тут же наклонился ко мне:
– Василиса, нельзя жар-птице быть такой грустной! Ну же, улыбнись!
На моё счастье, пригасили свет, и на сцену вышла известная музыкальная группа. Замельтишили разноцветные огни, вспышки неоновых молний выхватывали из темноты танцующих студентов.
– Не хочешь потанцевать с друзьями? – спросила Ягушевская, потягивая кокосовый коктейль через соломинку.
– Нет, – сказала я с отвращением.
Ягушевская только пожала плечами и больше не пыталась меня развеселить.
Прошло около получаса, праздник становился всё более буйным, устраивались какие-то бестолковые конкурсы, потом опять танцевали, потом «приматы» показывали колдовские фокусы, которые я даже не пожелала смотреть, отправившись в уборную. Разумеется, Барбара Збыславовна пошла туда вместе со мной, и это было особенно противно.
Говорят: веселись, Василиса! А сами ходят, как конвой, и следят за каждым шагом.
Когда мы с Ягушевской вернулись в зал, там как раз заиграла медленная музыка. Парочки выходили на танцпол, и к нам тотчас подбежал Баюнов.
– Разрешите пригласить, Василиса? – спросил он, протягивая мне руку. – Барбара, ты ведь не против? – он улыбнулся, блеснув белыми зубами.
– Я же не её кавалер, Костя, – ответила Ягушевская, вернув ему улыбку. – Тебе надо спрашивать не у меня.
– Не хочу я с вами танцевать, – буркнула я, пытаясь обойти Баюнова. – В прошлый раз натанцевалась.
В прошлом году он пытался меня загипнотизировать на новогоднем балу. Я вспомнила тот бред, что приключился в коридоре – как Баюнов зубами срывал с меня маску, болтая какую-то ересь. За что потом и получил от Коша Невмертича прутиком по жирной кошачьей спинке.
– Правда, не хотите танцевать? – спросил Баюнов, перекрикивая музыку, и вдруг сказал мне на ухо: – А не хотите узнать, где сейчас Кош Невмертич?
Это было круче, чем если бы он решил дать мне при всех подзатыльник. Дыхание перехватило, будто я неудачно сделала сальто и приземлилась на голову.
– Зачем? – ответила я одними губами. – Всё равно соврёте…
– Костя, дай пройти, – сказала Ягушевская. Сказала, вроде бы, мягко, но так, что Баюнов сразу отступил в сторону.
– Захотите потанцевать, Василиса, – крикнул он, скаля в улыбке белоснежные зубы, – я буду ждать!
– Не слушай его, он балабол, – Ягушевская подтолкнула меня к столику.
Она хотела предостеречь меня, и умом я понимала, что от «ПриМы» не стоит жать добра (мне, по крайней мере), но это подталкивание взбесило ещё сильнее, чем болтовня Баюнова.
Зачем они со Слободаном привели меня сюда? И даже не скрывают, что пасут. Как будто я – их собственность. Собственность «Ивы». Или обязана всё время бегать цепным пёсиком за ректором.
При мысли о ректоре стало совсем плохо. Я глубоко вздохнула, потому что меня бросило в жар, хотя белое платье было лёгким и невесомым, как облако.
И где он сейчас? С Морелли? С рыженькой лисичкой играет в розового слоника? Или ещё кого-то нашёл?
Слободан ждал нас за столиком, и как раз принесли закуски – мясное ассорти и рыбное, крохотные бутербродики на шпажках и перепелиные яйца, фаршированные икрой. Я села на своё место, но сразу же вскочила.
– Василиса? – окликнула меня Ягушевская. – Ты куда?
– Танцевать, – ответила я с вызовом. – Что, нельзя?
– Можно, – кивнула Барбара Збыславовна. – Конечно, иди. Надеюсь, настроение у тебя улучшится и…
Не дослушав, я почти бегом ринулась в толпу скачущих под песню Артура Пирожкова студентов, и сама заскакала, вливаясь в огромную, безликую толпу. Музыка оглушительно гремела, и вокруг метались одни маски – как в кошмарном сне, когда за тобой гонятся какие-нибудь вампиры или болотные чудовища. Но всё это – такая ерунда по сравнению с тем, что ректор развлекается где-то. Не со мной.