Василиса Опасная. Воздушный наряд пери (СИ)

Но выпустить пар не удалось. На следующую ленту меня попросту не пустили. Оказалось, что из моего учебного расписания были напрочь вырезаны занятия и факультативы по ближнему бою.
Быков только развел руками, закрывая перед моим носом дверь спортзала.
– Это как понимать? – напустилась я на Трофима. – Почему все занимаются, а меня выгнали?
– Распоряжение Коша Невмертича, – ответил он и зевнул.
Я кипела от злости, но никого это не волновало.
На обеденном перерыве за мой столик никто из студентов не сел, зато с трудом втиснулся Трофим. Стол был ему маловат, а стул опасно пошатывался под его медвежьим телом, и мой горе-телохранитель сидел осторожно, боясь лишний раз пошевелиться. Он не взял ничего поесть, а просто сложил огромные ручищи на столешницу и ждал, пока поем я. Под взглядом его маленьких пронзительных глаз аппетит у меня пропал совершенно.
На нас косились, хихикали и только что не обсуждали вслух.
– …ее даже на занятия по боевой магии не пускают, – расслышала я разговор «конфеток». – Боятся, что она кого-нибудь покалечит.
– И охрана нужна, чтобы охранять нас от неё, – подхватила другая конфетка.
Вольпина с беспокойством оглянулась и покачала головой:
– Куда только смотрит попечительский совет? – сказала она громко, явно для того, чтобы я услышала. – Это опасно – держать таких особей рядом с обычными студентами!
Я со стуком бросила вилку и поднялась, резко отодвинув стул. Сразу стало тихо, студенты позабыли про еду и жадно уставились на меня. Наверное, ждали – что ещё выкинет опасная и сумасшедшая жар-птица.
Но я подхватила сумку и пошла к выходу, а Трофим, кряхтя, поспешил следом за мной.
– Наш ректор и завуч из «Примы» подрались из-за неё… – услышала я голос Вольпиной и с трудом поборола желание вернуться и оттаскать Кариночку за волосы.
Я была уверена, что и эту сплетню она выдала, чтобы разозлить меня еще больше, чтобы я устроила какую-нибудь глупость и ещё больше перепугала бы учеников «Ивы».
Разумнее было уйти с гордо поднятой головой, но я не утерпела и обернулась на пороге.
– Завидуй молча, красотуля, – сказала я Вольпиной и почувствовала настоящее удовольствие, когда в синих глазах промелькнуло что-то очень похожее на ненависть.
Трудно сказать, кто в этой ситуации раздражал меня больше – студенты, с восторгом обсасывающие новые сплетни про жар-птицу, Трофим, ходивший за мной по пятам с тупым и непробиваемым видом, или ректор, опять избегавший встреч со мной.
Да, я понимала, что лучший способ прекратить ненужные разговоры – это вести себя так, словно ничего не произошло, и ни на что не обращать внимания.
Но если хотел обойтись без сплетен, то не надо было носить меня на руках. И не надо было тащить меня к себе домой, как самое драгоценное сокровище. Но ведь он сказал мне, что я дорога ему. Тогда почему ничего не делает, показывая, что я и правда – дорога?!.
К чему все эти сложности? Почему мы с Кошем Невмертичем не можем быть вместе? Потому что мы оба – уникальны? Ерунда какая! Потому что в «Иве» запрещены романы между преподавателями и студентками? Дважды ерунда. Как можно запретить чувства? Сколько ещё глупых и ненужных ограничений в колдовском мире? Таких, например, как молчать, когда надо рассказать всю правду.
Вот как в случае с Борькой…
И кто сказал, что я обязана молчать?!
Я подкараулила Анчуткина сразу после занятий в спортзале. Парни выходили из раздевалки и посматривали на меня удивленно, а я прислонилась к стене и раскрыла учебник, делая вид, что оказалась здесь случайно, и никто меня не интересует.
Царёв стрельнул глазами, но ничего не сказал и не остановился, только дёрнул головой, когда я рванула Анчуткину наперерез.
– Надо поговорить, – сказала я тоном, не терпящим возражений, и потащила Борьку за угол, подальше от бдительных глазок Трофима.
Телохранитель сунулся за нами, но я выставила перед ним руку вперед ладонью.
– Без вас, – отрезала я, взглядом выразив всё, что думаю о такой откровенной слежке. – Нам надо посекретничать.
 
– Не хочу я секретничать, – запротестовал Анчуткин, только я утолкала его в дальний конец коридора, не слушая нытья.
Трофим стоял на углу, подозрительно посматривая в нашу сторону, и переминался с ноги на ногу, опустив руки-лопаты, но послушно не подходил ближе. Хороший телохранитель. Послушный.
– Не хочу… – начал Анчуткин.
– А я – хочу, – перебила я его. – Тебе кое-что надо узнать.
Борька побледнел, затравленно оглянулся и попытался сбежать, но я поймала его за шиворот и притиснула к стенке.
– Твой отец жив, – зашептала я. – Он спас тебя и теперь…
– Не хочу слышать! – заорал вдруг он, толкая меня обеими руками. – Отстань от меня! Отстань!
– Ты – идиот?! – вспылила я, снова хватая его – на этот раз за воротник толстовки и встряхивая. – Твой отец пожертвовал собой…
– Это его дело! – выпалил Анчуткин мне в лицо. – Я его об этом не просил! И… и мне без разницы! Без разницы, поняла? Пусть живет, как хочет! Ему без меня очень даже неплохо!
Краем глаза я заметила, что Трофим затрусил в нашу сторону, хмурясь и морща лоб, словно размышлял – что делать дальше, сразу бросаться разнимать или попробовать успокоить на словах.
– Он не бросал тебя, Борька! Не бросал! Он тебе петерсит раздобыл… – торопливо заговорила я. – Не злись на него, Он боится тебе показаться, потому что…
– Отвали, – сказал Анчуткин почти свирепо. – Не суйся, куда не просили. Сама-то ты своих родоков простить никак не может. А я, значит, должен простить!
Он ещё раз толкнул меня, я вцепилась в него, не желая отпускать. Мне казалось, ещё немного – и Борька меня ударит. Ударит! Вот этот самый недотёпа-Анчуткин, который только и умел, что тупо хлопать глазами!..
И что – драться с ним прикажете?..
Трофим уже не трусил, а рысил по коридору, торопясь разнимать, но первым успел Быков. Он вышел из спортзала и сразу бросился к нам, разводя нас с Анучткиным в стороны.
– Борька! – только и успела крикнуть я, но он уже развернулся и помчался по коридору – только подошвы кроссовок замелькали.
Подбежал Трофим и хотел меня увести. Я раздраженно махнула рукой, и он отступил, предоставив разбираться Быкову.
– Что не поделили? – спросил Быков, держа меня за плечо.
Рука у него была тяжелая, крепкая и горячая – грела даже сквозь блузку. Мне не хотелось вырываться из-под этой руки. Наоборот, было как-то очень спокойно под ней. Он был сильный – Быков. Наверное, с сильными всегда спокойнее.
Если бы это ректор взял меня вот так вот, я бы дрожала, краснела и бледнела. А с Быковым всё по-другому. По-другому, но… спокойно.
– Что не поделили? – повторил он.
– Мозги не поделили, – ответила я мрачно. – Ему ничего не досталось, вот и бесится.
– По-моему, бесишься ты, – заметил Быков.
– Да! Бешусь! – заорала я ещё громче Анчуткина, и Быков предусмотрительно отпустил меня, а Трофим замер, будто готовился валить и вязать, если я развоююсь.
– Спокойно, Краснова, – Быков тоже нахмурился. – Водички хочешь?
– Давайте водичку, – с отвращением бросила я, понимая, что ничего так не хочу, как выглотать стакан ледяной воды. Такой ледяной, чтобы зубы сводила.
– Пошли, – коротко сказал Быков и указал в сторону кабинета.
Трофим направился за нами, но я опять осадила его, выставив ладонь:
– Дайте мне хоть пару минут свободы, хорошо?
Он кивнул и остался в коридоре – очень недовольный, а я зашла следом за Быковым в кабинет, плюхнулась в кресло и мрачно смотрела, как преподаватель берет из холодильника бутылку с водой и наливает стакан.
– Зачем тратишь на Анчуткина эмоции? – Быков протянул мне воду и пододвинул ногой стул, сев напротив. – Он предал тебя, сама говорила.
– Он – балбес, – сказала я, прижимая к холодному стеклу стакана ладони и понемногу приходя в себя. – Но мы с ним корешки.
– Кто? – не понял Быков.