Василиса Опасная. Воздушный наряд пери (СИ)

– Надоело, – он усмехнулся и открыл учебник.
Надоело… Я заерзала на стуле, будто села на кнопку.
– Боря, – позвала я тихо, и он вопросительно поднял брови, отрываясь от учебника, – а ты с бабушкой об отце поговорил?
По его лицу точно пробежала тень, и он снова уткнулся в книгу.
– Поговорил? – я схватила книгу за край, пытаясь отобрать.
– Да, поговорил…
– И что она сказала?
– Родители погибли. Отец точно погиб. В автокатастрофе. Ты ошиблась, Василиса. Не мешай, я повторяю параграф.
Не мешай… Ну-ну… Я отпустила учебник и напористо спросила:
– А петерсит?
– Но ты же слышала только про Намибию, – Анчуткин мотнул головой, и я разглядела, что глаза у него – карие, с янтарными пятнышками вокруг зрачка. Как будто в радужке плясали солнечные блики. – Мало ли каких диковинок в Намибии. Просто совпадение.
– Странное совпадение, – разозлилась я. Мне казалось, что Анчуткин прячет голову в песок, как страус. – Слушай, а почему бы нам не поговорить об этом с ректором? Сегодня вечером?
– Ты на интернате, – напомнил он. – А я сегодня вечером занят.
– Да оставь ты свою лабораторию хоть на вечер…
– Я в кино иду.
Если бы сейчас снова выполз умирающий лебедь, я была бы не так поражена.
– В какое это кино? – поинтересовалась я, полная дурных предчувствий. Сначала линзы… потом кино… – Ты же тоже на интернате!
– Меня на сегодня отпросила бабушка, – терпеливо пояснил он, избегая смотреть мне в глаза.
– А в кино ты с бабушкой собрался?
– Нет, – он вдруг решительно повернулся ко мне. – С Кариной.
– С Вольпиной? – зачем-то уточнила я, хотя других Карин в «Иве» не было.
– С ней, – он по-идиотски расплылся в улыбке и превратился в прежнего Анчуткина. – Я ее пригласил, и она согласилась. Представляешь?
– Хвостиком не завиляй от счастья, – сухо сказала я. – Как знаешь, Боря. Если тебе не интересно по отца, я сама спрошу Коша Невмертича.
– Ты домашку всю сделала? – Анчуткин прикинулся, что не услышал, и лихорадочно принялся листать тетрадь. – Я по последнему номеру сомневаюсь…
– Сомневайся дальше, – отрезала я и сама уткнулась в учебник, не видя ни одной строчки.
Вольпина! Поганка!
Я была уверена, что Борька ей совсем не интересен. Да она связалась с ним, чтобы лишний раз уколоть меня. И вызнать новых секретов. Ведь этот лопух всё расскажет!..
– Василиса, – робко потянул меня за рукав Анчуткин. – Ты как у ректора спросишь? Он сегодня в отгуле. Не спрашивай. Зачем тебе? Всё равно…
– А ты прямо всё знаешь о ректоре! – огрызнулась я. – Пусть в отгуле, я к нему домой загляну.
– Ты же на интернате! – переполошился он.
«И что? – хотела ответить я. – В первый раз что ли? Перелезу через ограду, поймаю такси – и на Гагаринскую».
Но вместо этого я сказала, помолчав:
– Точно, я же на интернате. Совсем забыла. Значит, буду ждать, когда Кош Невмертич появится на работе.
– Правильно! – Борька даже вздохнул с облегчением.
«Лопух, – подумала я злорадно. – Меньше знаешь – меньше знает Вольпина. Развлекайтесь там, в кино. А у меня свои дела».
Конечно, вопрос о том, жив отец Анчуткина или нет, волновал меня постольку-поскольку. Зачем волноваться, если самому Анчуткину это было по барабану? Но как предлог – сойдет. Значит, Кошенька взял отгул? Если опять для того, чтобы позажигать в розовом слонике с какой-нибудь лисичкой, то вечер томным не будет. Василиса Опасная обещает.
После занятий я неторопливо и с удовольствием поужинала – тем более, что Вольпиной не было в столовой, и её «конфетки» вели себя смирнее овечек, предпочитая даже не смотреть в мою сторону, а потом пошла в комнату общежития, но отдыхать не собиралась.
Толстовки у меня больше не было, хотя сейчас она очень бы пригодилась, но вместо неё я надела спортивную куртку. Джинсы, кроссовки, памятная бейсболка, которую мне вернул Кош Невмертич – и вот уже из зеркала на меня смотрит прежняя Васька Опасная. Я шмыгнула носом, входя в образ, и улыбнулась. Пусть с виду я – прежний сорванец, но если ректору вздумается снова расстегнуть мою рубашку…
 
Нет, экстравагантным розовым бельем я не обзавелась – кто бы пустил меня прогуляться по магазинам? Но теперь никаких незабудочек и розочек. Белые кружева – очень неплохо. Можно сказать – классика. Кош Невмертич всегда так строго и со вкусом одевается, должен оценить.
Тут я одёрнула себя, напомнив, что официальная версия моего побега – вызнать про отца Анчуткина. Помочь другу выяснить правду! И если Кош Невмертич решит и дальше разыгрывать из себя статую – ну и ладно. Не очень-то и хотелось.
Я воинственно вздернула подбородок, но сразу понурилась. В том-то и дело, что хотелось. Очень хотелось. И вспоминая о поцелуях в ректорском кабинете, я улетала куда-то очень далеко – не в иллюзию, а в какую-то неведомую страну, где всё было золотым и серебряным, и бриллиантовым, притом.
Ладно, Вася. Хватит лирики, пора переходить в наступление.
Выскользнув из комнаты, я добралась до заднего двора «Ивы» боковыми коридорами и лестницами, которыми почти не пользовались студенты. Небо хмурилось, и ветер шевелил кусты бузины, безжалостно играя ветками. Я натянула бейсболку поглубже на уши, чтобы не слетела, и в два счета перелезла через забор.
На мостике видала я их оградительные щиты и запирающие заклятия! Сами говорили, дорогие преподы, что жар-птицу нельзя удерживать. Вот жар-птица и вылетела из гнездышка. Расправить пёрышки.
Только тут я подумала – а почему бы не полететь? Зачем брать такси, плестись по ночному городу, если можно превратиться в птичку и добраться до Гагаринской минут за десять? Эх, Вася, Вася! Далеко тебе до волшебника.
Конечно, в этом году мы ещё не практиковали превращения, но даже Анчуткин справлялся, а я уже не та Вася-квася, которая чувствовала себя лягушкой. Так… заглянуть в своё сердце, окунуться в душу и грянуться оземь… Я уже собиралась кувыркнуться, но тут заметила внушительную фигуру, топавшему к зданию института со стороны парковки.
Быков!..
Я успела юркнуть за угол ограды и присела, прячась за кустами. Пусть зайдет в институт, чтобы не спалил…
Но Быков не торопился заходить во двор, а встал перед калиткой и задумчиво смотрел на неё.
Чего это он?! Может, увидел, что я нарушила оградительные заклинания?.. Пока я раздумывала, что делать – попытаться сбежать или отсидеться, из института вышел профессор Облачар. Быков помахал ему рукой, и Облачар суетливо сбежал по ступеням, засеменив к калитке.
Ага, понятно. Быков ждет профессора. Вот уж – друзья, как медведь и свинья.
Я тут же поругала себя за неуважение к Облачару – всё-таки, он неплохой дядька, тем более, превращается в призрачного волка, а не в свинью…
Облачар открыл калитку, перекинулся с Быковым парой слов, и направился к метро, а Быков… зашёл во двор. Я хихикнула – так это забавно выглядело. Как Быков стоял возле калитки, дожидаясь, пока профессор её перед ним распахнет. Этих волшебников точно без поллитры не понять.
Дождавшись, когда Быков скроется в здании, я выбралась из укрытия и сосредоточилась на превращении. Заглянуть в сердце… и кувыркнуться…
Всё получилось – так же легко, как на соревновании с «приматами». Я взмыла в небо, шалея от свободы и лёгкости, которую получила в новом, птичьем теле. Позабыв, куда собралась лететь, я какое-то время бестолково носилась над городом, наслаждаясь упругим ветром в лицо.
Но уже через четверть часа в мышцах появилась тяжесть, и я поняла, что летать – ничуть не легче, чем танцевать. Пожалуй, сделать тройное сальто проще, чем махать крыльями, как мельница. Тем более – с непривычки. Я попробовала планировать, чтобы хоть немного дать мышцам отдохнуть, но получалось плохо – меня сразу тянуло вниз, кирпичиком.
В конце концов, злая и раздосадованная, я приземлилась в парке и, кувыркнувшись в зарослях сирени, снова стала человеком.
Фу ты! Сколько времени зря потеряла. Лучше бы сразу взяла такси.