Василиса Опасная. Воздушный наряд пери (СИ)

– Я думала, вы уже оставили свои шуточки, – продолжала Светлана Емельяновна, и было похоже, что она вот-вот расплачется, – но вы опять за свое!..
– Ничего я не делала! – возмутилась я, безудержно краснея.
– Ничего не делали?! – взвизгнула Щука на децибелах, так что уши заложило.
Я оглянулась и обнаружила, что все студенты смотрят на меня. И конечно же, никто их них мне не верил, я видела это по взглядам – недоуменным, немного испуганным, осуждающим. А я краснела всё сильнее, и ничего не могла с собой поделать.
– Вы что вообразили? – отчитывала меня Щукина. – Торнадо? Или последний день Помпеи?
– Почему вы решили, что это – моя вина? – грубо ответила я, решив защищаться до последнего.
– Потому что я ещё не выжила из ума и не ослепла! – Щукина затрясла головой и тоже начала краснеть – но не от стыда, а от праведного гнева. – Вы вообразили гепарда, и он от вас, моя дорогая – да-да! именно от вас! – скакнул в окно!
Студенты взволнованно зашептались, а я перевела дух – возможно, Щука не увидела, кто был этим гепардом.
– Может, это Анчуткин, Светлана Емельяновна? – предположил Царёв, и Щукина заметно смешалась.
Все мы посмотрели на Анчуткина. Он сидел сгорбившись, вцепившись в столешницу, и был бледный до зелени.
– Боря? – позвала я и толкнула его в плечо.
– Отстаньте от меня! – крикнул он и упал головой на стол, уткнувшись лицом в ладони.
Такого от примерного ботаника не ожидал никто, и Щукина совсем растерялась.
– Обо всем будет доложено ректору, – пригрозила она нам. – Он сразу поймет, кто это сделал, и тогда…
Дверь аудитории распахнулась, стукнувшись о стену, и появился тот, кому собиралась жаловаться Щука – ректор собственной персоной.
Кош Невмертич был бледный – почище Анчуткина. Он обвел взглядом студентов, увидел меня и дернул головой, будто шею у него свело судорогой.
– Краснова, – произнес он сквозь зубы. – На выход. С вещами.
Я медленно поднялась, забирая сумку и забыв на столе тетради, и мелкими шагами пошла к ректору. Признаться, я струхнула не на шутку, потому что на левой щеке Коша Невмертича красовались две свежие царапины, а к лацканам дорогого пиджака прилип стеклянный осколочек, зловеще блеснувший, когда на него попал солнечный луч.
– Прошу, – ректор жестом предложил мне пройти вперед, и я вышла из аудитории, лихорадочно придумывая оправдания. Хотя… какие оправдания? А что случилось-то?!
В коридоре меня ждала Ягушевская, и вид у нее был чрезвычайно серьезный.
– Идите за мной, Краснова, – сказала она, и я поплелась за ней, косясь через плечо на ректора.
Мы все зашли в кабинет Ягушевской, и она вынула из футляра деревянные палочки-рогульки.
– Откройте сумку, Василиса, – сказала она мягко, – и выкладывайте всё из нее на стол.
– Зачем? – удивилась я, открывая сумку и доставая блюдце, яблоки, тетради и учебники.
Каждый предмет Ягушевская самым тщательным образом проверяла – водила над ним рогульками, но ничего не происходило. Я уже не раз видела, как преподаватели «Ивы» орудуют этим странным прибором, и никогда ничего не происходило. Да и что могли сделать две палочки?!.
Я вспомнила, что до сих пор у меня на голове кокошник, и почувствовала себя совсем по-дурацки. Сняв кокошник, я и его положила на стол, рядом с набором иголок, которые на лабораторной по артефакторике полагалось превратить в серебряные ложки.
Серенькое перышко, прилипшее к янтарной бусине, закружилось, легко падая на пол. Я проследила за ним взглядом, сморгнула – и перышко пропало. Наверное, это было продолжением иллюзии.
Когда все предметы были обследованы, Барбара Збыславовна посмотрела на ректора и чуть пожала плечами, словно говоря: ничего не понимаю.
– Что-то есть при себе? – спросил ректор у меня. – Какие-то артефакты? Странные вещицы?
– Ничего, – коротко ответила я.
Барбара Збыславовна без особой надежды проверила меня, поводив палочками над моей головой, по спине и перед лицом.
– Ничего не понимаю, – сказала она, обращаясь к Кошу Невмертичу, как будто меня рядом не было. – Может быть, одно из свойств Жар-птицы?
 
– Впервые о таком слышу, – процедил он сквозь зубы, быстро взглянул на меня и сразу отвел глаза.
– Мы многого не знаем об этих особях, – возразила Ягушевская.
– Может, вы мне что-нибудь объясните? – осмелела я.
– Может, вы помолчите, пока старшие разговаривают? – спросил ректор.
Я вспыхнула от обиды. Каким снисходительным тоном это было сказано! Как будто я – форменная малолетка!
– В любом случае, я не вижу злого умысла Красновой, – сказала Барбара Збыславовна. – Вообще никакого умысла с ее стороны не вижу.
– Зато я вижу, – проворчал Кош Невмертич, а потом произнес громко и преувеличенно вежливо: – Расскажите-ка нам, Краснова, каким образом вы провернули этот фокус?
– Какой фокус? – я начала закипать. – Я просто выполняла задание! Светлана Емельяновна сказала представить ситуацию…
– Из прошлого, – подсказал ректор.
– Из прошлого, – согласилась я, – и попытаться ее исправить.
– И вы представили меня, – опять подсказал он.
– Вас, – ответила я, немного смутившись. Рассказывать обо всем при Ягушевской мне не хотелось, и я даже не знала – имею ли я право рассказать при ней всё. – Но я ничего не материализовывала… просто вообразила, как раньше…
– Василиса, – вмешалась Барбара Ягушевская и посмотрела уже знакомым взглядом – сочувствующим и жалостливым, как будто я была умственно отсталой, – дело не в материализации иллюзии. Материализацию вы успешно и давно практикуете, мы в этом все убедились. Но в это раз произошло нечто другое. Вы призвали Коша Невмертича, заставив прилететь к вам против его собственной воли. Это совсем другое колдовство – очень сильное…
– Я тут ни при чем! – гневно взвилась я, понимая, что на меня собираются снова повесить что-то, чего я не совершала. Как прошлогодние пожары, которые устраивала Марина Морелли.
– Уверена, что вы не виноваты, – успокоила меня Ягушевская. – Я настаиваю, что был применен сильнейший древний артефакт. Но сомневаюсь, что Краснова сумела бы пронести его в «Иву» и тем более им воспользоваться.
– Спасибо! – съязвила я.
Пожалуй, это было еще обиднее, чем получить прозвище «колобок». А Барбара Збыславовна и Кош Невмертич снова заговорили между собой, не замечая меня.
– Здесь согласен, – кивнул ректор.
– Скорее, я бы заподозрила в использовании артефакта Анчуткина, – сказала Ягушевская.
– С чего вы… – начала я и резко замолчала.
А почему бы и нет? Почему бы и не Анчуткин? Он так странно вел себя….
– Что-то вспомнили? – голос ректора зазвучал вкрадчиво.
Я медленно кивнула:
– После того, как вы, Кош Невмертич, превратились в гепарда и сбежали…
– Даже в гепарда? – переспросила Ягушевская, но обращалась почему-то на ректора.
– Потом я увидела что-то странное, – припомнив иллюзию на дороге я нахмурилась, пытаясь воспроизвести в памяти все до последних деталей – это показалось мне важнее, чем ректор, скачущий в образе пятнистого кошака. – Там была дорога, и машина «под старинку», и ворон, который превратился в человека… Он был кудрявый, и очень похож на Анчуткина…
От меня не укрылось, как Ягушевская и Кош Невмертич переглянулись – незаметно, почти молниеносно. И эти игры в переглядки бесили всё сильнее.
– Думаете, это Борька чудит? – спросила я, но ответа не получила. Чародеи молчали, как статуи. – Да расскажите мне!
– Это не касается вас, Краснова, – сказал Кош Невмертич. – Пока вы свободны. Возвращайтесь на занятия.
Пока? А потом могу не быть свободной?
– У него артефакт – петерсит! – сделала я ещё одну попытку узнать правду. – Это же редкий камень…
– Петерсит – это не страшно, можете мне поверить, – остановила меня Барбара Збыславовна. – Можете идти, Василиса. И никому не слова. Ясно? Тем более – Боре Анчуткину.
– А если не стану молчать? – дерзко ответила я, готовая снова устроить пожар, чтобы только они приняли меня во внимание, чтобы не относились ко мне, как к желторотому птенчику.