Зеленоглазое чудовище. Венок для Риверы

— Я верю, что, когда письма пишутся людям, люди обычно их получают.
— Не будь идиотом. Я тоже это знаю. — Она опять надела очки. — Погоди-ка. — Она снова изучила письмо. — Да, здесь в конце говорится: я надеюсь, оно дойдет до тебя. Маурин не была уверена в адресе в Лозанне. Может, у нее был неправильный адрес, и письмо вернулось к ней. Или же, после того как она написала, ей стало стыдно, и она его так и не отослала.
— И хранила письмо все это время.
— Почему бы и нет?
— И так случилось, что оно подвернулось как раз вчера?
— Я знаю об этом не больше, чем ты. — Она сняла очки для чтения и надела обычные. — Единственное, что я знаю, это то, что никогда не видела этого письма прежде, и я не верю, что она его написала.
Второй раз она говорила это. Эндрю сел и спросил:
— Почему ты заявляешь, что не веришь, будто Маурин написала его, когда еще вчера ты говорила мне, как сильно она ненавидит тебя и завидует тебе?
— О, это не потому, что в нем говорится обо мне, а потому, что там говорится о тебе.
— Разве ты считаешь, что она обо мне так не думала?
— Ах, Эндрю, Эндрю, дорогой. Я знаю, что нет. Она присела на пол рядом с его креслом и взяла его за руку. Если бы она не была такой юной, этот жест мог показаться им обоим бестактным и фальшивым.
— Послушай, — сказала она. — Я не знаю, что произошло. У меня нет никаких соображений на этот счет. Но я знаю только одно. Вчера за ланчем, прежде чем заговорить о Недди, она только и делала, что говорила о тебе. Я не могу тебе передать! Какой ты удивительный, какой добрый, какой хороший, как сильно она любит тебя. Потом вот так на контрасте она стала обсуждать Недди. Ты был святым, он — задница. Понимаешь? Не было никакого ликования от того, что она замужем за сыном богатой женщины. Она говорила о тебе именно так, как женщина говорит о муже, которого любит. Зачем ей нужно было обманывать меня?
Продолжая держать его за руку, она взглянула на него сквозь очки. Она сбросила туфли на ковер; на правом чулке на пальце была дырочка.
— Эндрю, я понимаю, как было ужасно для тебя прочитать это письмо, почувствовать унижение, внутри все сжимается, и начинаешь ненавидеть себя и Маурин. Это так же ужасно, как если бы… как если бы я вдруг узнала, что Недди не любит меня на самом деле. Вот почему я должна заставить тебя понять. Если бы Маурин действительно написала это письмо, а я полагаю, она написала, тогда она должна была полностью измениться после того, как вышла за тебя замуж. Я уверена. Если бы ты видел ее лицо вчера, ты был бы так же уверен. Оно светилось. Эндрю, люди могут меняться. А сейчас, когда я думаю об этом, мне кажется, она переменилась к нам обоим. Я помню, я говорила вчера, что она злобная и завистливая, но, думаю, я просто вспоминала прошлое и предполагала, что Маурин по-прежнему осталась такой же, как в Пасадене. Ведь она никогда не была отвратительной. Она была довольно жесткой, но при этом ласковой и нежной, и я думаю, что она искренне могла решить, что самое лучшее для нас всех — для меня, Недди, мамы и папы — не трусить и открыть правду. Эндрю, я знаю, это не слишком поможет. Может быть, сейчас, когда она мертва, будет еще хуже. Но я абсолютно уверена, она любила тебя. Безумие сомневаться в этом хоть на мгновение.
Сейчас она сидела у его ног, и Эндрю видел только ее макушку, опрятные, чистые, ничем другим не примечательные волосы и совсем чуть-чуть — оправу ее очков. Он глядел на все это, почти ненавидя ее. Снова здесь была миссис Тэтчер. Неужели женщины не могут оставить все таким, как есть? «Она любила тебя. Безумие сомневаться в этом хоть на мгновение». Чтобы защититься, он повторял про себя эту фразу с издевкой; он подумал о письме, о Неде, обо всех сомнениях и подозрениях своей супружеской жизни. Если он и был глупым, доверчивым дураком в прошлом, то последним унижением стало бы позволить себе оказаться малоумным сейчас. Но, зная себя, он все-таки понимал, что отказаться от надежды было выше его сил. Как бы он ни старался притворяться, его любовь к жене казалась еще более навязчивой, чем когда-либо прежде, и вопреки всей совокупности улик, вопреки даже большей очевидности, которая могла бы встретиться ему, единственное, чего он хотел, — это поверить тому, что сказала Розмари.
 
Она любила тебя. Безумие сомневаться в этом хоть на мгновение.
Он поднялся с кресла. Розмари повернула голову, чтобы видеть его. Он пересек комнату и взял сигарету из жадеитовой коробки на кофейном столике. Когда он прикуривал, его глаза смотрели на жадеитовую коробку, и тут у него возникла вполне оформившаяся идея.
Он обернулся к Розмари.
— Может, ты и права.
Она вскочила с пола и поправила юбку.
— Относительно чего?
— Относительно Маурин и письма. Возможно, она действительно послала его по неверному адресу и оно вернулось к ней, а возможно, она никогда даже и не отправляла его. Возможно, по какой-то причине она в самом деле хранила его, и если она хранила, то лучше всего для этого подходила ее шкатулка с драгоценностями, которую она всегда запирала. Шкатулка пропала. Нед не брал ее. Так он мне сказал.
Он почувствовал, как в нем закипает возбуждение, что-то вроде маниакальной бурной радости. Розмари надевала туфли. Неожиданно она замерла, так и не надев вторую туфлю.
— Ты имеешь в виду, что кто-то, кому нужна была шкатулка, убил Маурин, обнаружил письмо и положил его рядом, чтобы подставить тебя?
— А разве так не могло быть?
— Да, да, разумеется. — Лицо Розмари оживилось. — Тогда все, что тебе остается сделать, это убедить полицию, что они должны сосредоточиться на шкатулке, не правда ли? И вовсе нет необходимости упоминать о Недди.
— Нет.
— И… и обо мне, и о Недди, и о Маурин, желавшей вмешаться. Ах, Эндрю, я знаю, это ужасно и эгоистично, но ведь ты не такой, как Маурин, да? Ты же не считаешь, что обязан рассказать родителям и кому бы то ни было о глупых шалостях Недди. Им незачем знать об этом, а когда они познакомятся с Недди, то будут без ума от него. Я их знаю. И бессмысленно все портить и делать их несчастными ради непонятно чего.
Она подбежала к Эндрю и обхватила его руками за шею, как бы задабривая, причем была довольно кокетлива, совершенно в не свойственной ей манере.
— Ах, Эндрю, я не хочу убегать из дому и выходить замуж в какой-нибудь задрипанной регистрационной конторе. Я хочу настоящей свадьбы, настоящей чудесной свадьбы, с подругами невесты, с цветами и счастливыми родителями… Ах, Эндрю, я чудовище, правда, думать о свадьбе, когда у тебя все так ужасно.
Позади раздалось осторожное покашливание. Медленно и совершенно без смущения Розмари отцепилась от него. Оба посмотрели на дверь, где благоразумно остановился дворецкий.
— Простите, мисс Розмари, миссис Тэтчер передает вам, что все готово к ланчу. Она также хотела знать, соблаговолит ли мистер Джордан присоединиться к ним?
— Благодарю миссис Тэтчер, — ответил Эндрю. Как-нибудь в другой раз.
— Я буду через секунду, — сказала Розмари.
Дворецкий удалился. Розмари, снова повернувшись к Эндрю, взяла его за руку.
— Что ты собираешься делать теперь? Пойдешь к Неду?
— Да.
— А потом в полицию, расскажешь о шкатулке?
— Возможно.
— Тогда… ах, дорогой, мне просто необходимо бежать. Мама не любит, когда я опаздываю к столу. — Розмари улыбнулась ему. — Передай Недди, что я люблю его. И, Эндрю, несмотря на то, что я такая страшная эгоистка, я очень сочувствую тебе. Честно. Я буду думать и думать о тебе и молиться.
Она выскочила из комнаты. Эндрю потушил окурок, зашел в зал забрать пальто и, покинув дом, остановил такси. Он назвал водителю адрес Неда.
Сидя в такси, он чувствовал, впервые после случившейся беды, почти умиротворение. Убийцей мог быть тот, кому нужна была шкатулка, возможно, даже взломщик, на профессионально сработанную кражу которого Нед попытался наложить свое любительство с открытыми шкафами и раскиданной одеждой. Смерть Маурин, в конце концов, могла произойти в результате бессмысленного акта жестокости, никоим образом не ущемляющего ни его, ни ее человеческого достоинства и не умаляющего их порядочности. Маурин Розмари и миссис Тэтчер могла оказаться подлинной.