Уроки для двоих (СИ)

Я вспыхнула от возбуждения, между ног затянуло, и одежда вдруг начала раздражать, казаться лишней. Мне захотелось почувствовать Льва голой кожей, ощутить его ладони на своей спине, груди, бёдрах… Без этих дурацких курток, блузок и брюк!
— Алёнка, — прошептал Лев, лаская дыханием мои губы и щёку, — приходи сегодня. Пожалуйста.
Я дрожала в его объятиях, не в силах ни о чём думать, как озабоченный подросток, до тех пор, пока с диким грохотом не разъехались двери лифта. Мы вздрогнули, Лев меня отпустил, и мы вышли на лестничную площадку.
Сердце колотилось, губы слегка саднило, между ног… м-да. И ведь поцелуй-то длился не дольше минуты — а я возбудилась так, что хоть выжимай.
— Алёнка. — Лев взял меня за руку и потянул к себе, но я решительно отстранилась. Точнее, мне показалось, что решительно. Судя по ироничной улыбке Льва, получилось так себе.
— Не надо, правда. Было классно, но… во-первых, мне надо выспаться. А во-вторых, я же сказала, что буду думать.
— Я дам тебе выспаться, — вкрадчиво произнёс Лев, и от тона его голоса у меня внутри всё завибрировало. Вот же змей-искуситель! — Я просто хочу, чтобы ты спала рядом со мной.
— Нет-нет, — я сделала шаг назад, отнимая у него свою руку. — И вообще ты обещал не давить на меня!
— Алёнка, — Лев рассмеялся, шагая следом за мной. Ему, в отличие от меня, было весело. Ну конечно, не он же тут безответно влюблённый! — Ну что ты как маленькая…
— Я не маленькая! — перебила я его, вдруг разозлившись. — Перестань! Может, для тебя это нормально — любить одну женщину, а спать с другой, а я так не могу! — Развернулась, подошла к своей квартире, достала ключ, открыла верхний замок… и вновь обернулась лицом ко Льву, не до конца понимая, зачем.
В груди клокотала обида, больно было до слёз. Наверное, поэтому я и выпалила, глядя в его внимательные, серьёзные, и как всегда спокойные глаза:
— Я бы не стала спать с тобой, если бы не любила. А вот ты… Ты унижаешь меня, понимаешь? Нельзя так! — вновь резко развернулась, распахнула дверь и быстро шмыгнула в квартиру.
Я слышала, как Лев громко сказал: «Алёна!», но уже щёлкнула задвижкой. Очень хотелось плакать, поэтому я сразу направилась в ванную. Мне повезло — близнецы с бабушкой были в детской, смотрели что-то по телевизору и не слышали, как я пришла, а значит, у меня есть время привести себя в порядок и перестать нервничать из-за ерунды. А мужики — это ерунда! Не стоят они того.
Минут через пять, когда я хорошенько умыла раскрасневшееся лицо, сняла с себя одежду, переоделась в домашний костюм и вышла из ванной, завибрировал мобильный телефон. Я брала его с опаской — опасалась увидеть какое-нибудь сообщение от Льва — но писал мне Клочков.
«Мы с Олей помирились. Спасибо!»
Я вздохнула с облегчением. Хоть что-то хорошее.
«Это было сложно».
Я усмехнулась и напечатала:
«Не сомневаюсь. Постарайся больше не обижать Олю. Она чудесная девочка и хороший друг».
«Я постараюсь!»
Про Наташу спрашивать не стала — если бы появились новости, Федя написал бы их. А тревожить его ещё раз не хотелось.
Телефон вновь завибрировал.
«Алёна, нам надо поговорить. Пожалуйста, приходи вечером».
Разбежался! Я возмущённо фыркнула и отложила телефон в сторону. О чём нам разговаривать? О том, что я влюбилась, а он нет? Я и так это знаю. И глупо было признаваться первой, но такая у меня, видимо, судьба. Антону я тоже первой призналась.
Господи, как давно это было…
— Мама, мама! — крикнули из комнаты близнецы. — Ты где? Ты тут? Давай ужинать!
— Тут, — крикнула в ответ. Точно, пора прекращать рефлексию и заесть стресс чем-нибудь вкусным. Бабушка вчера вроде грозилась котлеты пожарить…
Спала я беспокойно — что-то словно мешало уснуть, впиваясь занозой под кожу. И дело было не только в соседе, который написал мне угрожающее сообщение: «Завтра не отвертишься». Я чувствовала: что-то происходит. Что-то, из-за чего в скором времени всё изменится. Интуиция, наверное…
Звонок раздался около семи утра — за пять минут до моего будильника.
 
Это был Наташин папа.
— Алёна Леонидовна, — сказал он тихо и глухо, как-то безжизненно, и я сразу всё поняла. — Она умерла сегодня ночью…
Я закрыла глаза. Смотреть на тёмный мир вокруг неожиданно стало больно. А дышать — ещё больнее.
— Соболезную, — еле выдавила из себя банальное. Это было совершенно не то слово, абсолютно не то. Какое-то пустое и безликое, формальное, не способное передать ни на секунду того, что я чувствовала в этот миг. — Что вы… как… теперь?
Он молчал несколько мгновений, тяжело и гнетуще, словно не понимал, о чём я спрашиваю.
— Мы вернёмся через несколько дней.
От этого «мы» меня всю покорёжило, как ржавый металл. Он ведь поехал с ней туда один, мама осталась здесь, с сыном. И это «мы»… На самом деле никакого «мы» уже не было, но я знала, что он так и будет это говорить.
— О дате… я сообщу позже.
«Похорон» сказать не смог.
— Держитесь, — прошептала я вновь банальное и пустое, он попрощался, и я положила трубку. А потом вспомнила.
Федя… надо было спросить, сообщили ли ему. Хотя вряд ли, с чего вдруг? Если только Наташина мама позвонит Оле, а уже она…
Господи! Пожалуйста! Пусть это будет сон! Чёртов грёбаный сон, и больше ничего! Пожалуйста!!!
Предрассветная темнота смотрела мне в глаза с постылым равнодушием и молчала. Как и тогда, в тот вечер, когда я узнала про Антона. Я корчилась от душевной боли — а всё вокруг молчало… только тикали, как часы, какие-то приборы.
Время всё равно продолжает идти, безразличное и неумолимое к происходящим событиям. И у меня, разрезая тишину и темноту этого горького утра, негромко зазвонил будильник…
Вот так и получилось, что со Львом мы не поговорили — не до этого было всем, и мне в первую очередь. Вообще не до обсуждений признаний в любви, своих или чужих, отношений и будущего. Если бы Лев завёл об этом разговор, я бы, наверное, послала его в грубой форме, но он молчал — потому что Наташин папа утром позвонил и ему тоже.
Я нервничала, но знала — показывать этого нельзя. И Федя, и Оля будут искать у меня поддержки, а о какой поддержке может идти речь, если я чувствовала себя разбитой, раздавленной этой новостью? Оказывается, в глубине души я предпочитала верить, что всё обойдётся и случится чудо, иначе не ощущала бы себя сейчас настолько паршиво. А может, это свойственно всем без исключения? Надеяться и верить, даже если знаешь — напрасно.
Фред и Джордж, шагая в школу, беззаботно болтали — я ничего не рассказала им, решив не огорчать раньше времени — а мы со Львом молчали. Только он взял меня под руку, и я не отстранилась, не стала возражать. По правде говоря, мне даже легче стало, когда я почувствовала под своей ладонью его крепкий и надёжный локоть.
Я вспоминала, как увидела Наташу впервые — маленькую и тоненькую пятиклассницу с двумя косичками, на концах которых были завязаны красные атласные бантики. Она уже тогда была на диво умненькой, серьёзной девочкой, любила математику и вообще все точные науки, прекрасно играла в шахматы. И совсем недавно, ещё в мае этого года, когда мы ездили на экскурсию в соседний город, Наташа сидела недалеко от меня, слушала какую-то музыку на телефоне и неслышно подпевала, пританцовывая и притоптывая ногами…
В моих воспоминаниях она была живой, несомненно и безоговорочно. Так же, как и Антон когда-то. Я похоронила мужа только после встречи со Львом, а как будет с Наташей? Когда я смогу смириться, что её больше нет? Я не представляла. Но точно не сегодня.
Оля и Федя уже всё знали. Сидели на лавочке возле моего кабинета, взявшись за руки, и выглядели — краше в гроб кладут. Оба бледные, с красными глазами, только Зимина ещё и со слезами в них, и с щеками мокрыми. А Федя… как безумный. Всклокоченные волосы, одежда в беспорядке, во взгляде — отчаяние.
— Алёнлеонидовна-а-а… — простонали оба, вскакивая, и шагнули ко мне, по-прежнему держась за руки. А потом Оля всхлипнула… и громко разревелась.