Легионы - вперед!
— Измена! Нас предали!
Потрясенные, лишившиеся последней надежды бургунды вначале оказывали лишь слабое сопротивление. Гундобад видел, как недавние союзники безжалостно истребляют его людей, знал, что вот-вот подойдет висевшая на плечах римская армия, но это лишь разожгло в нем лютую злобу.
— Стоять! Стоять, мои храбрецы! — Его голос перекрыл гром сражения. — Нас больше! Мы сильнее! Опрокинем кучку предателей! Бейте, рубите грязных свиней! Проложим путь по их трупам!
Он плохо понимал, что кричит, но бургунды услышали своего вождя. Его ярость передалась и им. Подходившие к месту боя отряды смыкали строй и стремительно бросались вперед. Их ярость усиливалась еще и тем, что они понимали — не удастся смять предателей-федератов, и притом смять быстро, — всех ждет скорая гибель.
Одоакр явно не ждал такого напора со стороны разбитой, как он полагал, и потерявшей всякий боевой дух армии. Его люди заколебались. В некоторых местах натиск бургундов был столь силен, что федераты дрогнули и сломали строй.
Гундобад бился в первых рядах. Его дружинники топтали конями, валили наземь, рубили вражескую пехоту.
— Одоакр, где ты?! — взывал Гундобад. — Иди сюда, изменник! Встреться со мной, трусливая тварь!
Одоакр не был трусом. Услышав призыв врага, он принялся прокладывать путь навстречу ему, но двум вождям не суждено было встретиться в битве. Грохот копыт ворвался в шум боя, послышался грозный боевой клич, и скрытые за холмами всадники устремились вперед, опустив копья. Бешеным горным потоком конные сотни налетели на фланги бургундов, опрокидывая смешавшиеся ряды пехотинцев. Это была кавалерия готов.
В горячке боя Гундобад не заметил их, видя перед собой лишь ненавистного Одоакра. Охваченный одним лишь желанием убить проклятого скира, он прорубался к нему, но дружинники окружили вождя, заставили остановиться.
— Это конец! Смотри, вождь! Смотри!
И он увидел, что все уже кончено. Его воины не думали больше о битве. Армии бургундов более не существовало. Солдаты разбегались кто куда, всадники гнались за ними, растекаясь по долине, и рубили, рубили, рубили… Сотни тел устилали землю, многие бургунды бросали оружие, поднимали руки, сдаваясь на милость врагов. Напрасно. Пленных не брали. Началась резня.
Только центр, где вокруг вождя сплотилась дружина и самые отчаянные бойцы, еще держался.
— Спасайся, вождь! Уходим к холмам! Пробьемся!
В голове помутилось. Он обвел взглядом громоздившиеся вокруг тела. «Неужто и мне… вот так вот лежать? Нет! Так не должно быть! Нет!»
— Будь ты проклят! — выкрикнул Гундобад, задрав голову к небу, и никто не понял, кого проклинает вождь, Одоакра или же самого Бога.
Небо осталось равнодушным. Только стервятник парил в вышине, высматривая добычу.
Резко развернув коня, Гундобад погнал на восток, прямо на увлекшихся избиением бегущих готов. Остатки дружины последовали за ним.
Больше он ни о чем не думал, отбивая сыплющиеся со всех сторон удары, прокладывая себе дорогу к спасению. Защищая вождя, дружина сражалась с отчаянной храбростью. И они прорвались. Вырвавшись из кольца, Гундобад помчался к востоку, лишь трое воинов смогли пробиться за ним.
Но их бегство не осталось незамеченным. От массы готов отделился отряд не менее чем в полсотни бойцов. С криком и улюлюканьем они устремились в погоню.
Вождь бургундов чувствовал себя загоняемым зверем. Помимо воли по лицу текли слезы. Не от страха и не от ужаса перед смертью, но от позора. Что скажут о нем после битвы? Бросив погибшую армию, пытался спасти свою шкуру. Враги гнали его как зайца, а потом… «Остановиться? Принять бой? Умереть с честью?» Но где-то в глубине сознания он упрямо цеплялся за жизнь, желание жить заставляло подгонять коня, и он гнал, надеясь дотянуть до холмов, а там — кто знает? — удастся укрыться, спрятаться, оторваться…
Не удалось. Кони преследователей не были утомлены сражением и долгой скачкой. Они были быстрее. Расстояние стремительно сокращалось.
— Беги, вождь! Мы их задержим!
Верные воины развернулись, мгновенье — и они сшиблись с врагом. Вправду ли они надеялись задержать полсотни преследователей или просто хотели погибнуть раньше него, до конца исполнив свой долг? Этого Гундобад не узнал. Готы замешкались лишь на миг, и погоня продолжилась.
«Не уйти», — понял он и сразу успокоился. Его не зарубят сзади, как охотник затравленную лису. Гундобад остановил коня и развернулся лицом к врагу.
Его тотчас окружили. Молодой воин в простых доспехах выехал вперед и снял шлем. Длинные волосы рассыпались по плечам.
— Знаешь, кто я?
— Неужто, сам Вилимер? — хрипло ответил Гундобад, судорожно сжимая меч.
— Ты прав. Отдай свой меч, и я сохраню тебе жизнь.
Гундобад расхохотался.
— Сохранишь мне жизнь? Чтобы выдать меня на потеху римским собакам? Ты ведь им прислуживаешь?
Лицо Вилимера потемнело.
— Я никому не прислуживаю. И я умею ценить отвагу и честь. Не хочешь попасть в руки римлян? Тогда готов ли ты умереть здесь, как подобает воину?
— Но, вождь, его приказано взять живым!
Вилимер обернулся.
— Здесь приказываю я. Если он выберет почетную смерть — так тому и быть.
— Благодарю тебя, вождь, — быстро сказал Гундобад. — С кем из вас мне сразиться?
Воин, требовавший взять его живым, приблизился к Вилимеру. Судя по лицу и доспехам, это был римлянин. Его глаза азартно блеснули.
— Позволь мне прикончить его!
Вилимер с интересом посмотрел на него.
— Не ожидал, что ты вызовешься. Не скрою, я привык считать римлян трусами, но сегодня вы показали, что умеете биться… Хорошо! Эта честь по праву принадлежит тебе. Освободите место для поединка!
Готы раздались в стороны, образовав большой круг. Гундобад и его противник спешились, встали напротив друг друга.
— Как твое имя? — спросил Гундобад. — Скажи, чтобы я знал, кого первым отправлю к престолу Бога-Отца!
Римлянин усмехнулся.
— Деций Марий Венанций. Запомни это имя, варвар, и передай от меня привет Харону!
Не успел он договорить, как Гундобад прыгнул вперед, целясь в грудь. Римлянин ловко отразил удар, не отступив ни на шаг, и сам сделал выпад. Звенели мечи, противники сходились и расходились. Готы следили за схваткой, то и дело разражаясь криками.
Противник оказался слишком проворным, меч слушался его как заговоренный, неизменно оказываясь там, где надо. Не прошло и двух минут, как Гундобад выдохся, римлянин же был все так же свеж и бодр. Его глаза смеялись, бросая вызов вождю бургундов.
— Ну что же ты, — крикнул он. — Харон тебя заждался! Не раздражай старика, а то утопит тебя в Стиксе!
Гундобад взревел и, забыв о защите, нанес удар. Римлянин увернулся, его меч сверкнул на солнце и вонзился в открытую грудь, пробив кольчугу. Вождь бургундов захрипел и рухнул на землю. Горлом хлынула кровь.
Солнце клонилось к закату. Готы грызлись с федератами из-за добычи. Легионеры подбирали убитых, складывали погребальные костры, а в лагере готовился пир, Красс ждал к себе Вилимера и Одоакра. На валу римского лагеря застыл пилум и на нем — голова Гундобада. Мертвые глаза смотрели в сторону Рима.
В отдалении от усеянного трупами поля пировал сип, злобным клекотом отгоняя ворон. В поле поживы было больше, но там сновали люди, а здесь лежало одинокое тело, и никто не мешал наслаждаться добычей. Сип знал, что еды теперь хватит надолго, инстинкт не обманывал — много сладкого мяса ждет его там, в поле. Надо лишь выждать немного, люди уйдут, и это поле, где смерть собирала обильную жатву, станет его владением. На многие дни вперед.
Часть третья
— Похоже, на этот раз Эврих решил взяться за нас всерьез…
Сидоний Аполлинарий впервые видел своего друга и шурина таким потрясенным. Глядя вниз с высоты тысячи футов на долину Дюрания, Экдиций часто мигал, губы его подрагивали. Странно и печально было видеть этого всегда веселого, решительного мужа, умеющего одним словом и взглядом внушить уверенность, ободрить упавших духом людей, — странно было видеть его таким раздавленным.