Молчание (СИ)

7
Николаев, шатаясь, будто один выжрал пол-литра водки, поднимался по ступенькам с третьего на четвертый этаж. Его мозжечок давал сбои — ноги цеплялись одна за другую. За ним, ковыряясь мизинцем в носу, плелся Магамединов.
— Погодин, отзовись, ты где? — закричал Павел Петрович, чувствуя, что может потерять сознание, или еще чего хуже — умереть от остановки сердца прямо тут, на лестнице.
Сразу откуда-то снизу раздался ответный крик.
— Я тут!
Николаев остановился и сел на одну из ступенек. Магамединов прошел мимо него и стал подниматься выше. Николаев обернулся и проводил его расстроенным взглядом.
Павел Петрович вытер ладонью испарину, выступившую на лбу. Голова от боли разрывалась на части, перед глазами стоял туман. Он никак не мог понять, что с ним происходит.
— Я уже здесь, Павел Петрович, — сообщил Погодин. — Искали меня?
Николаев указал Погодину, чтоб тот садился рядом. Погодин послушно сел рядом с ним.
— Расскажи мне, Погодин, где и что творится, — попросил Николаев. — А то я вообще уже ничего не понимаю.
— Моя Аллочка умерла, — первым делом выпалил несчастный завхоз.
— Повезло же ей, — буркнул Павел Петрович.
— К черту такое везение! — возмутился Петр Алексеевич.
— Прими мои соболезнования. И давай рассказывай, что знаешь интересного.
— Что я могу вам рассказать? Все, кто может еще ходить, уходят выше на несколько этажей. Первый этаж пустой: ни людей, ни трупов. На втором этаже… кстати, он уже открыт… среди разлагающихся трупов есть и живые, но это ненадолго. На третьем этаже остались только зараженные и их родственники.
Погодин развел руками.
— Ну, вот и все, что я могу вам рассказать.
— Ясно. Круглова нигде не попадалась тебе на глаза?
— Обижаете, Павел Петрович, если б я ее увидел, так давно бы вам об этом уже сообщил.
Николаев не выдержал и схватился за голову.
— О боже, как у меня раскалывается голова, — пожаловался он.
Погодин бросил в его сторону сочувственный взгляд.
— Бывает… Я вам вот еще что хотел сказать. Все, что сейчас происходит в больнице в реальности, является не только моей фантазией. Но и чьей-то еще. Я это чувствую. Как автор, на подсознательном уровне. Кто-то еще тут старается и из кожи вон лезет, лишь бы что-нибудь эдакое придумать. Этот кто-то, как мне кажется, взял мою фантазию за основу и теперь пытается довести ее до совершенства.
Николаев взглядом мученика посмотрел на Погодина.
— Какое совершенство — твою мать! Ты бредишь, Погодин?
— Не спешите, — настойчиво сказал Погодин, — давайте, по полочкам разложим все, что происходит. И определим, что к моей фантазии относится, а что нет.
— Я не пойму — зачем? — удивился Павел Петрович.
— Без глубокого анализа происходящего нам не докопаться до истины, — объяснил завхоз. — Поверьте мне, без этого нам никак не обойтись.
Николаев поднялся со ступенек и почесал бороду.
— Ну, хорошо. Пошли в ординаторскую на четвертом этаже, устроим там военный штаб.
8
Круглова вырвалась из цепкой хватки глубокого сна. Она с шумом вдохнула в себя воздух и открыла глаза. Ее окружала абсолютная темнота.
Елена Степановна почувствовала, что лежит на какой-то колючей шерстяной одежде. Она попыталась повернуться и сразу же поняла, что лежит не на полу. Ей повезло, еще одно неверное движение, и она могла бы свалиться куда — то вниз. Где она находится? На чем лежит? Что за бред такой? Как она, вообще, здесь оказалась?
Круглова потянулась к карману джинсов и вытянула из него зажигалку. Раздался щелчок, и появилось маленькое пламя. Елена Степановна осветила место, в котором находилась. Она лежала в каком-то помещении на двух толстых, параллельно расположенных трубах, в куче старого рванья.
Круглова осторожно приподнялась, села и свесила ноги с труб. Она посветила вниз и прикинула, на какой высоте находится. Бетонный пол размещался на расстоянии полуметра от ее ног. На полу лежал… человек…или какой-то зверь. У него имелись руки, ноги и голова. Только сам он казался каким-то очень уж мерзким, у него было отвратительное дьявольское лицо.
 
Пламя обожгло пальцы Елены Степановны и погасло. Раздались нервные щелчки зажигалки, и Круглова вновь посветила вниз. «Зверь» спал тревожным сном в куче тряпья и стонал во сне. Она обратила внимание, что он невысокого роста, хилый, с тонкими руками и ногами, с большой головой, по которой, пузырясь, растекалась желтая слизь. Кожа у «Зверя» была не то серая, не то синяя.
Круглова осторожно поднялась и сделала несколько шагов по трубам, освещая при этом себе дорогу. Трубы, как назло, заскрипели, и за ее спиной раздался сиплый голос «Зверя»:
— Эй!.. Ты куда?!
Зажигалка Кругловой вновь погасла.
— Вот же блин! — матюгнулась Елена Степановна.
Круглова защелкала зажигалкой, ее руки непослушно тряслись.
Из зажигалки выскочил оранжевый огонек. Круглова посветила в сторону пола. В куче тряпья, где лежал «Зверь», сидел красивый мужчина лет тридцати пяти, в сером костюме и очках.
— Что ты за тварь такая?! — закричала Круглова. — И можешь не выдавать себя за человека, я видела твое истинное обличье!
9
Магамединов, в отличие от Николаева, не жаловался на головные боли и плохое самочувствие. У него было отличное настроение, и к тому же появилась масса новых интересных дел. Держа за руку часть сильно разложившегося трупа (ноги у трупа отсутствовали), он вышел из хирургического отделения на лестничную площадку и, насвистывая какую-то мелодию, стал подниматься вверх по лестнице.
Очутившись в ожоговом отделении, Максим Викторович, не отпуская своего «друга», двинулся по коридору. Ползучие твари, кишащие в трупе, встревожено зашевелились и неприятно зашумели. Две женщины с ужасом наблюдали за действиями Магамединова.
Максим Викторович подошел к третьей палате, открыл дверь и, волоча за собой труп, зашел в палату.
— Здравствуйте, девчата! — закричал он. — Посмотрите, кого я к вам привел!
10
Николаев и Погодин разместились в ординаторской ожогового отделения. Они уселись за круглым столом в мягкие кожаные кресла. Павел Петрович трясущимися руками выдавил из блистера анальгина две таблетки, проглотил их и запил водой из граненого стакана.
Погодин с сочувствием посмотрел на Николаева.
— Что, мигрень не утихомирилась? — спросил он.
Николаев покривился и поставил стакан с водой на стол.
— Я сейчас повешусь от этой жуткой боли. Давай, Погодин, продолжай. Что ты там говорил насчет глубокого анализа?
Петр Алексеевич улыбнулся и стал делиться своими мыслями:
— В какой-то момент я понял, что все, что происходит в больнице, очень похоже на сюжеты моих произведений. Потом я заметил, что из всех моих фантазий наиболее полно реализован роман «Молчание».
— Я как-то вам с Магамединовым говорил, что твоя фантазия — это всего лишь визуальная ширма, — перебил его Николаев. — Мы все тут с ума сходим: вот, смотри, фантазия Погодина ожила, а в это время за ширмой творятся какие-то очень опасные дела…
— Хорошо, — вздохнул Погодин. — Давайте подумаем в этом направлении. Какие полезные выводы отсюда следуют?
— Выводы делать еще рано. А вот предположить можно следующее: раз создана ширма для того, чтобы нас от чего-то отвлечь, значит, условный наш противник напрямую это что-то делать боится. То есть, он скрывает свои слабые стороны, которые, как, я думаю, заключаются в том, что они — наши противники — либо физически слабы, либо их здесь находится очень мало.
 
Погодин кивнул и медленно произнес:
— Да, здесь есть о чем задуматься.
— Ну а ты что мне хотел рассказать? — спросил Николаев, и сам почему-то подумал об Анне.
Неужели она больше ничего не предпримет в его адрес и в адрес Магамединова? Ведь они на нее серьезно наехали, дали ей понять, что знают, что она не человек, а нечто иное.