Дымовое древо
Когда Кэти проснулась, комнату озарял ослепительный свет: горела лампа под потолком. Видимо, электросеть уже починили. На улице по-прежнему стояла темень, однако дождь прекратился. Она взяла сандалии на кухню, швырнула их в раковину, чтобы разогнать тараканов, щёлкнула выключателем, налила стакан прохладной воды из холодильника (он работал на газу), села за стол и стала рассматривать фотографии. Проявление плёнки было призвано чем-то её занять, пока она ждала, чтобы кто-то привёз ей кольцо – металлический перстенёк то ли из золота, то ли нет, но снятый с пальца у трупа, который выбросило на берег реки Пуланги. Люди с берегов реки не прислали кольцо. Чем попусту тревожить кости или это одинокое украшение, они предпочли поискать кого-нибудь с Запада, кто бы заявил о своём отношении к этим останкам. В течение нескольких недель обдумав решение между собой, они отдали перстень за совершенно пустяковое вознаграждение, каких-то пятьдесят песо.
Она глядела глазами Тимоти на эту свадебную церемонию.
Их предупредили о том, что будут снимать, и они подготовились. Маленьких девочек нарядили как куколок, напудрили и напомадили; их чёрные волосики блестели от бриолина.
Его глаза видели, его ум обрабатывал именно этот самый момент на разбитых ступенях розовой церкви. Справа на заднем плане вывеска – «ШИРЕМОНТАЖ / раздвигаем горизонты в мире восстановления протекторов», – а над праздничной толпой парят изображения архангела Михаила, и лезвие его меча обёрнуто оловянной фольгой. Как раз был Михайлов день. Мусульмане, католики – все танцевали во славу небесного воителя. Пока Тимоти священнодействовал с осветительной приставкой, родня жениха начинала постепенно издавать восклицания и смешки, а когда щёлкнула вспышка, они успели сбросить оковы всех ограничений, свойственных человеку, завизжали и попытались спрятаться один за другим в стыдливом смятении.
Кэти взяла из их ящика в холодильнике одну из филиппинских сигар, которые курил Тимоти, села с ней в руке, поднесла к губам, зажгла спичку в блюдце на столе, несколько раз коротко затянулась, потом затушила её в раковине и снова села за стол, окружённая облаком родного зловония, хотя голова у неё закружилась. Сигары, фотографии, предметы, к которым он прикасался, замечания, которые плавно возвращались из тумана забвения, – она машинально собирала их, как своего рода улики.
Вернулась в постель, не выключая лампы над головой. Сразу же раскрыла труды Кальвина, книгу, которую Тимоти как нашёл, так и читал без перерыва. Её поражало, что кто-то уже сформулировал все эти грязные мысли, все эти идеи, которые, как она сама полагала, посещали лишь её одну, её личные греховные сомнения, ни разу не высказанные вслух, – и Тимоти, очевидно, чувствовал то же самое, потому что никогда не заговаривал с ней ни о них, ни об этой книге. На полях он оставил карандашные пометки возле отдельных отрывков. Она закрыла глаза и читала их кончиками пальцев…
«Хотя, таким образом, те вещи, которые являются злом, в той мере, в которой они являются злом, не являются благом, всё же само существование зла есть несомненное благо».
«И если Господь знал наперёд, что они будут злом, то злом они и станут, сколь бы сейчас ни сияли они добродетелью».
«Разве мы дети? Станем ли мы прятаться от истины, что Господь в силу вечной Своей благодати избрал тех, к кому Он благоволит, для спасения, отвергнув всех прочих?»
Это трепещущее сердце, эта дрожь перед лицом бездны, эта неизбежная истинность моего предначертанного проклятия…
Она уснула при включённом свете, прижимая к груди эти ужасающие суждения.
Наступило утро – солнечное и почти прохладное, в небе плыли пушистые облака, всё так разительно отличалось от минувшей ночи, разверзнувшей небесные хляби. Вошёл Кори, принёс хлеб и три мелких яичка с рынка, приготовил завтрак, после которого Кэти встретилась с восемью санитарками – их она обучала врачебному делу, и сейчас они заведовали медпунктами в отдалённых барангаях; в данный момент медпунктов было только четыре, в прошлом квартале – шесть, а в следующем – кто знает, один или шесть, а то и все десять, средства на это как приходили, так и уходили.
На встрече присутствовала также женщина из Фонда роста и развития, госпожа Эдит Вильянуэва, которая в чрезмерном количестве записывала что-то в блокнот. Восемь подшефных Кэти санитарок – все молодые, все замужние, все уже многократно ставшие матерями и привязанные к своим барангаям – устроили по случаю встречи пирушку. Ели рис, жаренный с сахаром в кокосовом масле и обёрнутый в банановые листья, рис, завёрнутый в кокосовые листья, и просто рис. «У нас один рис», – несколько сконфуженно оправдывалась госпожа Вильянуэва.
Дамы очень любили её мужа, знали все новости о его пропаже и говорили о нём с обходительностью, таким образом, чтобы не объявлять его открыто ни живым, ни мёртвым. Они называли его «Тимми».
А затем, когда обед завершился, настало время идти на поклон к мэру Эметерио Луису, который занимал центральное и возвышенное положение благодаря тому, что знал всё обо всех в Дамулоге, – он был бы мэром даже в том случае, если бы официально такой должности в городке не имелось. Кэти преподнесла ему оставшиеся лакомства, разложенные на подносе из красного дерева и укрытые шёлковым платком. Хотя для почтового отделения и мэрии в Дамулоге и возвели у рынка специальное трёхкомнатное строение из шлакоблоков, градоначальник туда обычно даже не заглядывал, предпочитая уютную гостиную своего дома, где была тень и лёгкий ветерок. Он усадил Кэти на плетёный стул у своего письменного стола, громким окриком потребовал принести воды со льдом и спросил её о мерах по иммунизации против полиомиелита. Они были знакомы уже два года. И всё же он затратил несколько минут на то, чтобы по всем правилам к ней обратиться, словно к эмиссару, только что сошедшему с самолёта.
– Можем ли мы доставить вакцину от полиомиелита на отдалённые медпункты? В сельской местности с этим проблемы. Не каждый может осилить пешим ходом весь путь до Дамулога с такой кучей детей. Это ведь бедные из беднейших. А иногда на дороге можно и на грабителей наткнуться. Мы же не хотим стать жертвой криминальных элементов. Это бедные из беднейших.
Кэти в последнее время уже несколько раз слышала от мэра эту фразу. При этом он всякий раз произносил её шиворот-навыворот. Таков уж он был – Эметерио Д. Луис, причём буква Д, согласно гравировке на его гранитном пресс-папье, значила «Деус».
Выборы были ещё нескоро, но, как он ей рассказал, соперник по гонке за мэрское кресло уже успел его оклеветать, назвал трусом и мужчиной «с белыми яйцами» [30]. В его глазах, где-то за муками служебного положения, огоньком поблёскивала неизменная жизнерадостность. В патио пела через звукоусилитель родоплеменные песни его сестра, которая училась в Южном университете Минданао, и он удовлетворённо слушал это пение, сложив руки у вазы с поролоновыми цветами, стоявшей на самом видном месте письменного стола.
Мэр заговорил с ней про американца, про Шкипа Сэндса, точно так же, как, должно быть, говорил со Шкипом Сэндсом про неё. И, конечно же, он был в курсе, что Кэти уже сталкивалась с американцем в столовой «Солнечный луч».
– Я спросил у Скипа Сэндса, знаком ли он с тем полковником из Америки, и действительно – они связаны весьма интересным образом… Вы, наверно, спросите, что между ними за связь?
– Мне не хотелось бы сплетничать.
– Сплетничать – это не по-христиански! – согласился он. – Если только не с мэром.
Кэти сняла платок с угощения, и Эметерио Луис изучил поднос, будто шахматную доску, не решаясь протянуть руку:
– Как много посетителей!
Кэти сказала:
– По-моему, это вы их и приворожили.
– Я их приворожил! Ну да! Я приворожил и этого американского полковника, и майора филиппинской армии, и того, другого, тоже приворожил, думаю, он был швейцарец, а вы как считаете?