Цветок яблони (СИ)

Почти ярд в длину, почти круглое сечение, почти прямой, почти гладкий.
Слишком много «почти».
Она подалась вперед, рассматривая потемневший металл с выражением глубокого сомнения. Увидела трещинки, выемки, ложбинки и ямочки. Небольшой изгиб, сплющенность у дальнего края.
Прислонила ладонь, закрыла глаза, и Мири увидела, как под веками быстро-быстро двигаются глазные яблоки. Наконец та вздохнула, откинулась назад, взяла вино, сделала большой глоток, ощущая на языке вкус апельсиновой цедры и меда. Больше не было улыбок, веселья. Жесткий взгляд. Почти гневный.
— Похоже на серебро. — Голос Мерк тоже теперь звучал... не так. От легкости не осталось и следа.
— Всего лишь похоже. — Мири продолжала безмятежно улыбаться.
— От него смердит смертью.
— Тебе виднее.
— Этот металл прежде был частью живого.
— Да.
— Кость, превращенная в серебро. Ребро, если быть точной.
— И снова да.
— Нам запрещено заходить в хранилище асторэ. Сомневаюсь, что ты об этом забыла.
— О, я обладаю прекрасной памятью, хоть и путаюсь порой, теряя из-за нитей представление между нынешним и будущим. Но я не ходила в этот могильник. Старшая дерзнула.
Эти слова удивили Мерк настолько, что она подалась вперед.
— Мали?!
— Представь себе. Самая разумная из нас решила бросить перчатку, не желая оставаться послушной игрушкой. Её можно понять.
— Все настолько плохо?
— С тех пор как ты предалась одиночеству, её недуг ускорился. Она слепнет с каждым днем, и никто из нас не может помочь. Так суждено, говорит Текл. Все они говорят. Мали решила увидеть как можно больше, пока у нее есть такая возможность. Так вот, — Мири коснулась пальцами серебра, — это она принесла.
— Когда Нлон узнает, он будет огорчен.
Та отмахнулась:
— Не узнает. Тысячи лет туда никто не ходил, и он не станет проверять каждую полку. Мы взяли совсем немного.
— «Мы»? «Немного»?
— Мальт. Я. Мали. Моратан. Когда пошли туда во второй раз. Они жутко тяжелые, знаешь ли. А Мали просила помочь. У нее были какие-то идеи насчет этих штук, но, как я понимаю, не вышло. Зрение они ей не вернули, и я подумала, что отнесу-ка в кузницу парочку. Раз Старшей уже без надобности. Ты хотя бы превратишь этот пережиток прошлого во что-то красивое. И я принесу еще, если захочешь.
— Они выступили против асторэ, своих создателей. И оказались очень сильны. Их сложно было одолеть, потому что гвины могли быстро перемещаться в пространстве. Как д’эр вин’емы, получившие потом такой же талант. И чтобы поймать гвинов, асторэ превратили их кости в металл. Лишили легкости. А сулла добили. Вы нашли скелет гвина в хранилище, и в этой штуке слишком много той стороны. Его следовало бы уничтожить.
— Следовало, — согласилась Мири. — Даже у меня от близости с ним кровь кипит, представляю, что чувствуешь ты. Но это невозможно. Во всяком случае, пока асторэ не найдут решения. Сила гвинов растеклась по миру, отравив наше с тобой племя. В них до сих пор та сторона.
— И это опасно.
— Опасно. — Мири снова не стала отрицать очевидное. — Как тот же меч. Или даже кузнечный молот. Вопрос лишь в том, как и в каких целях его применить. Гвины принесли много зла, и после них не осталось ничего хорошего. Ты же можешь создать из их наследия нечто прекрасное. Если оно тебе не понравится, мы просто отнесем обратно в хранилище.
Мерк долго молчала. Так долго, что пламя в горне, прислушивавшееся к разговору, вопросительно треснуло, оторвав девушку от раздумий.
— Что ты видела? — напрямик спросила Мерк у Мири. — Что ты сказала остальным? Никто не стал бы все это устраивать, если нет веской причины. Я желаю знать.
— Мои пророчества — моя кара. Они приходят и уходят. Те, что я могу запомнить, в большинстве своем ведут в никуда. Или они рассказывают о событиях столь далеких, что никто из нас не доживет. А скорее всего, те события вовсе никогда не случатся. Это как бесконечное количество дорог, которые ветвятся, сливаются между собой, петляют, а в итоге... Я ошибалась куда чаще, чем оказывалась права. — Мири наклонилась и заговорила тихим шепотом, так, словно боялась, что их подслушает то же пламя. — Но есть очень маленький шанс, что Мали станет зрячей, а ты пробудишь свой дар.
 
— Как?
— Говорю же — дороги ветвятся. На одной из них ты стоишь с белыми волосами, и в тебе сила, которой нет сейчас. Все как в тумане. Весь вопрос, рискнешь ли ты найти эту дорогу из тысяч других. Открыть дверь вот этим ключом. — Она коснулась кости гвина. — Каждый из нас обретет могущество, продвинется в изучении магии. Это выгодно всем.
— Асторэ...
— Учат нас, — с нажимом произнесла Мири. — Мы нужны им для борьбы с последствиями войны против гвинов. И мы должны стать сильнее, чтобы помочь. Потому что пока нас отодвинули от любых важных дел, ибо мы слишком слабы по сравнению с ними. Лично я хочу быть поддержкой для Нлона и остальных. А ты?
Спустя время после того, как алая нитка расплавленного металла юркой ящеркой втекла в подготовленную форму, остыла и обрела новую внешность, Мерк взяла получившееся в руки.
Металл был черным, приятно-тяжелым и странно-тёплым. Он не ржавел, как железо, легко выдерживая силу создательницы. Мири оказалась права. Много часов она молчала, наблюдая за работой сестры, и теперь, приблизившись, спросила:
— Что это будет?
— Браслет.
— А что ты сделаешь для меня?
— Еще не решила. Но мне нужно больше металла.
Когда Мири ушла, Мерк уснула, сжимая заготовку. Ощущая приятное тепло и не видя, что огонь в горне горит синим светом.
  
Глава 5. Из могилы и в могилу.
 
Знавал я много разных таувинов. Были среди них и те, кто ждал великих дел. Когда его найдут события, чтобы совершить большой Подвиг, прославиться, стать легендой. 
Они годами сидели на месте, игнорируя малости, что случались вокруг: попавших в беду путников, людей, нуждающихся в помощи, страдания простого народа. 
Шли годы, а они все еще надеялись на Подвиг, тратя жизнь на пустоту, мечтая о неосуществимом. Не видя, что этот самый Подвиг проходит мимо них почти ежедневно. 
Те из нас достойны памяти и легенд, кто действует в малости. Вопреки. Основывая свои устремления не на расчете, а на надежде. 
Пускай она порой и бывает призрачной. 
Рыжий Оглен. 
Заветы таувинам 
Земля была жирной и скользкой. Сырой после долгой грозы, летней, ароматной.
О, да. Ароматной.
Земля вкусно пахла влагой, корнями, прошлогодними листьями и мертвецами.
На кладбищах земля всегда пахнет мертвецами.
После душного, прелого, тесного гроба она наслаждалась этим ароматом и скудным утренним солнцем, заглядывая через край открытой могилы. Шерон не помнила, как долго она пролежала на чьих-то останках, пытаясь вырваться на свободу. Била кулаками, скребла ногтями, стремясь вырваться из темноты. Затем, понимая, что сил не хватит, впала в глубокую дрему, застыла во льду вечности, между жизнью и смертью.
Она не осознавала, сколько прошло дней или столетий. Не думала о том, как здесь оказалась и каким образом выберется. Выкарабкается ли вообще. Указывающей было все равно, ибо вокруг витала смерть, шептавшая на ухо колыбельную.
А потом внезапно грезы прервались, и девушка, словно в нее влили силы, ударила обеими руками так, что выбила крышку гроба, выдрала вместе с гвоздями, откинула в сторону и села, жадно, словно голодная росомаха, вдыхая аромат кладбища и щурясь от утреннего света.
Гроза ушла, рокотала едва слышно, но мелкий дождик все еще накрапывал, падал на белые волосы, и Шерон подставила ему лицо, ощущая прохладную влагу на сухой коже, пробуждаясь от долгого свинцового сна.
А после она стала подниматься наверх.