Королева Теней. Пенталогия (СИ)

Вымывшись, он оделся в домашнее: свободную полотняную рубаху и штаны, вернулся в кабинет и подошел к вделанному в стену шкафчику. Достал бутылку карвейна, бокал… Подумав, заменил его на обычный стакан размером раза в два больше. Усмехнулся, вспомнив, сколько раз осуждал Малкольма. Ну что ж, это ведь тоже впервые за много лет. Просто чтобы не думать хоть ненадолго!
За окном уже стемнело, и Грегор щелчком пальцев зажег свечу в канделябре, стоящем у стола. Одну‑единственную, лишь бы не промахнуться горлышком бутылки мимо стакана. Некроманты хорошо видят в темноте, особенно под соответствующим заклятием, но оно не выбирает, и если применить, Грегору придется видеть и большой пустой кабинет, обставленный еще во времена деда, и укоряющие взгляды портретов на стене. А свеча выхватила из темноты только стол, кресло и большое зеркало, висящее на стене в паре шагов.
Вот собственному отражению в нем Грегор и отсалютовал стаканом, а потом хлебнул показавшийся безвкусным карвейн, мгновенно огненным комом вспыхнувший в желудке. Подумал, что надо велеть принести закуски и никого не пускать. Он, собственно, никого и не ждал, но мало ли… Однако вызывать камердинера не стал. Ничего, так быстрее заберет. Впервые в жизни ему хотелось напиться до беспамятства, до зверя Перлюрена, как говорится.
Второй стакан он уже не стал наполнять до краев и выцедил его гораздо медленнее. Лед внутри постепенно растворялся, и уже не казалось, что каждый удар сердца отдает болью. Глупо… Как же глупо! Потерять друга, на всю жизнь оставшись виноватым, что не смог ничего сделать с его тягой к разрушению себя. И узнать, что любил шлюху, бессердечную, развратную, смеявшуюся над его наивностью. Все знали! Кроме него! И вправду, безмозглый рыцарь.
Свеча дрожала, и в ее неверном свете казалось, что отражение смотрит из зеркала насмешливо, глумливо. Он так и не успел сказать Малкольму чего‑то очень важного, а теперь поздно. Навсегда – поздно. Это профаны думают, что некроманты могут вызвать любую душу в любой момент и завершить все дела, не законченные при жизни. Служителям Претемной же прекрасно известно, что тревожить дух попусту не стоит.
Да и что он скажет Малкольму?! Что сожалеет? Что отдал бы собственную жизнь, если это вернет стране короля? Мертвые должны покоиться с миром, это знает любой некромант.
Но Беатрис! Унижение и злость жгли сильнее карвейна, и Грегор заскрипел зубами, стиснул в руке стакан. Будь она проклята! О нет, никакой силы, влитой в слова! Нельзя! Но как же он сейчас понимал профанов, не способных к магии, но страстно желающих, чтоб их проклятие обернулось правдой само по себе!
– Милорд…
В дверь постучали. Грегор хотел было рявкнуть, чтоб камердинер убирался, но тот заглянул в приоткрывшуюся дверь и торопливо доложил:
– Осмелюсь доложить, ваша светлость, к вам адептка из Академии. Говорит, что дело срочное и отлагательства не терпит.
Адептка? Кто?! Впрочем, раньше, чем из‑за плеча камердинера выскользнула стройная фигурка в темной мантии с ало‑фиолетовой оторочкой, Грегор уже знал ответ. Только одна девица в Академии могла прийти к нему домой, пренебрегая правилами и приличиями. Именно та, которой сейчас бы следовало слушать предложение Дарры Аранвена. Та, которой Грегор ни за что не хотел бы показаться таким: слабым, потерявшим себя, пьяным, в конце концов. Та, которая сейчас смотрела на него огромными зелеными глазами и молчала.
– Айлин? Вы? – глупо спросил Грегор, чувствуя себя беспомощным и, почему‑то, лет на двадцать моложе. – Что вы здесь делаете?
Камердинер, решив, что его долг выполнен, улетучился, а невозможная девица Ревенгар шагнула вперед, закрыв за собой дверь кабинета, и сказала так тихо и просто, что Грегора насквозь пронзила неведомая ранее жуть:
– Я пришла к вам, милорд.
  
Глава 9. Горькое и сладкое
 
– Вот оно, значица, как…
Кузнец Долгий Мартин потрогал носком сапога тушу демона, вытащенную во двор, окинул ее задумчивым взглядом и велел:
 
– Эй, малой! Снимите‑ка с ребятами с энтой пакости шкуру, растяните да хорошенько осмотрите, где она потоньше. Куда, значица, бить, если что.
Малой, как кузнец звал младшего из своих сыновей, огромный детина лет тридцати, выше Аластора и с кулаками, вполне способными заменить молоты, кивнул и принялся деловито разворачивать демона брюхом вверх. Можно было не сомневаться, что вскоре барготово отродье обдерут и разделают, как обычного медведя, хоть и неестественно крупного.
– Значица, ваша светлость, оттуда все новые лезут? – почтительно, но с должным достоинством обратился Мартин к Аластору. – И здоровенные, как энтот, и помельче? И лезть будут?
– Будут, – скупо уронил Аластор.
Горячка боя прошла, и он чувствовал легкую тошноту, когда смотрел на чешуйчатую гору плоти и еще три поменьше, лежащие рядом. Конюхи, прислуга и трое стражников, оставшихся в поместье после отъезда отца, разглядывали демонов с ужасом, и Аластор слышал, как они перешептываются о немилости Благих.
Еще одного мелкого демона, выбравшегося из портала, пока Аластор собирал людей и объяснял, что случилось, пришлось гонять по всему особняку, где тот изрядно попортил мебель, но, к счастью, никого не успел убить. Тварь оказалась удивительно проворной, и закончил преследование только старший из трех «ребят» Мартина, умудрившийся загнать ее в каморку под лестницей и там приколоть рогатиной.
Но портал, у которого Аластор велел поставить пока караульного, окончательно превратился в подобие то ли колодца, то ли лаза с твердыми черными стенками, и в нем время от времени мелькали жуткие морды, лапы и тела, пока не вылезая на эту сторону. Но Аластор поставил бы свой перстень наследника против ломаной подковы, что твари просто выжидают удобного момента или подкрепления. Вроде того чудовища, что вылезло первым.
– Магов звать надо, ваша светлость, – вздохнул кузнец. – Сами не справимся. Толку крыс гонять, пока нора не забита.
Сравнение демонов с крысами Аластору понравилось. Как и то, что кузнец, от которого он не зря ожидал рассудительности, не боялся и не думал о немилости богов. Жаль, что остальные домочадцы Вальдеронов такой храбростью не отличались. Один из стражников, увидев дохлого демона, позеленел, как весенний луг, и долго чистил желудок. А мастер Кельмас, пожилой управитель Вальдеронов, даже сейчас был мучнисто бледен, хотя демон всего лишь пробежал мимо него на расстоянии вытянутой руки и даже не поцарапал. Впрочем, трудно ждать храбрости от крестьян и бывшего купца.
– Верно, – кивнул Аластор. – Поэтому я поеду в Дорвенну, а ты, Мартин, бери людей под начало и следи, чтоб эти твари не прорвались в поместье. На других, сам видишь, никакой надежды, – слегка польстил он кузнецу.
– Что ж это будет, ваша светлость? – испуганно спросила кухарка. – Как же нам теперь жить? Ведь они же нас пожрут, проклятое барготово отродье! Как вы уедете, так и полезут, небось! Сделайте милость, не оставляйте нас!
Аластор уже открыл рот, объяснить женщине, что другого выхода нет, как поднялся всеобщий гомон. Служанки зарыдали, кухарка взвыла раненой волчицей, а конюхи, стражники и прочая прислуга принялись наперебой уверять, что без милорда им никак, словно бедным беззащитным сиротам.
Островком спокойствия в рыдающей и галдящей толпе остались только кузнец, его сыновья, сноровисто потрошащие демона, и мастер Кельмас. И, разумеется, месьор д'Альбрэ, которому Аластор велел вынести кресло прямо во двор, поскольку ложиться в постель фраганец решительно отказался, позволив только промыть и перевязать раненое плечо.
– А ну тихо! – рявкнул Аластор, лихорадочно соображая, как убедить прислугу, что демоны не так уж страшны. – И не стыдно вам? Подумаешь, твари… Вон, с одного уже шкуру снимают! – указал он в сторону «ребят» Мартина.
– Его светлость дело говорит, – поддержал его кузнец. – Убить энту погань можно, вон как его светлость большого лихо завалил! Секирой только зря… Ежели их там много, а головы у всех такие крепкие, это ж только добрую секиру зря портить.