Королева Теней. Пенталогия (СИ)
– Прошу вас, милорд! То есть, простите, месьор… Я буду хорошим учеником, обещаю! Мне очень нужно перенять ваше несравненное мастерство! Клянусь, вы не пожалеете! Отец высоко оценит ваши услуги, а я… я… буду слушаться вас во всем! Только научите меня – так!
Он лепетал еще что‑то, страшась увидеть во взгляде фраганца, что тот снова потерял интерес, и не зная, как объяснить, доказать, убедить…
– Зачем? – уронил тот наконец. – Для обычного дворянина вы деретесь совсем неплохо, юноша. Ну… для Дорвенанта, во всяком случае. Зарабатывать шпагой на жизнь вам вряд ли придется. А искусство убивать ближнего своего не стоит того, чтобы эту самую жизнь ему посвятить. Да, представьте, иначе в нем толку добиться.
Он смотрел почти с сочувствием, если только Аластору оно не почудилось в темных пронзительных глазах. И на миг показалось, что между ним и фраганцем протянулась тончайшая натянутая струна, чутко отзывающаяся на малейшее колебание души. Аластор точно знал, что даже крошечная ложь или умолчание правды порвет эту нить навсегда, и исчезнет единственная отмеренная ему судьбой возможность для чего‑то очень важного. Будто шаг, который он сделает сейчас, промолчав или открыв душу, безусловно уведет его по дороге, с которой уже будет не свернуть.
И можно промолчать, отказаться, забыть то, что случилось. Подумаешь, всесильный мэтр‑командор обидел его, испугавшись за честь воспитанницы. Ведь прав был, по сути. А что оскорбление до сих пор жжет, словно раскаленное клеймо, так можно жить и с клеймом… «Нельзя, – спокойно и ясно подумал Аластор. – Жизнь без чести – это не жизнь».
А еще он вспомнил, наконец, что означает у фраганцев одна серьга в правом ухе. Бретер, профессиональный дуэлянт‑наемник. И, следовательно, виртуоз владения оружием, иначе человеку, живущему клинком, в этом ремесле не удержаться. Да и вообще не удержаться в живых. Значит… Значит, отец, испугавшись, что Аластор все‑таки вызовет лорда Бастельеро, сделал единственное, что могло дать его сыну хоть какой‑то шанс, – нашел того, кто научит Аластора владеть шпагой так хорошо, как только возможно.
В глазах защипало от смущения и благодарности, в горле встал ком, стоило представить, чего отцу стоило смириться с его замыслом и сделать почти невозможное – уговорить фраганского бретера стать наставником дорвенантца. Но Аластор этот ком сглотнул и, не отводя взгляда от внимательного требовательного взора фраганца, сказал – будто в реку прыгнул с обрыва:
– У меня есть враг. Настоящий, смертельный. Он оскорбил меня. Вы, наверное, думаете, что это глупость, я еще слишком молод… Но есть поступки, которых дворянин и мужчина терпеть не должен. И я точно знаю, что мы еще встретимся. Он старше, опытнее, он признанный мастер фехтования. Но я должен смыть обиду кровью. И… я не боюсь смерти, но мне нельзя умирать. На дуэли с ним, я имею в виду. Это будет несправедливо, понимаете, месьор?
– Справедливость клинка – жестокая справедливость, – негромко сказал фраганец. – Юноша, вы уверены, что вам нужна именно она? В этом мире не так много обид, которые стоят потраченной на них жизни. Право же, отомстить врагу можно по‑разному. А ваш отец, кажется, больше всего на свете страшится вас потерять.
– Мой отец – человек чести, – глухо сказал Аластор, борясь с желанием отвести взгляд. – Он знает, что я не могу отступить. Поэтому он и нашел вас. Прошу, месьор, помогите мне.
– Я сниму с вас шкуру, – с той же ровной безмятежностью предупредил фраганец. – Слой за слоем, вместе с вашей щенячьей самоуверенностью, прежними представлениями о фехтовании и привычкой себя жалеть. Я выбью из вас все, что покажется мне лишним, то есть все, что вы полагаете своими достоинствами как бойца. Потому что прямо сейчас вы ужасны. Я сказал, что вы неплохи для дорвенантца и обычного фехтовальщика? Забудьте. Это был незаслуженный комплимент, лживый, как похвалы, которые голодный бродяга расточает престарелой трактирщице. У вас отвратительно поставлена рука, я уж не говорю о том, что всего одна! Вы двигаетесь уныло, как крестьянская лошадь, и медленно, как она же с полным возом дров. Я не знаю, кто был вашим прежним наставником, но он научил вас не бою, а бальным танцам, впрочем, даже им научил паршиво. Чтобы драться как бретер, вам придется забыть то, чему вы уже научились. Вытравить из памяти разума и тела. Поэтому вы будете делать все, что я скажу, каким бы бессмысленным, нудным или трудным это ни казалось. У меня с вашим отцом договор, что я могу отказаться от преподавания в тот же день, когда вы откажетесь выполнять мои указания. Понимаете, юноша? Полное послушание и доверие, либо не тратьте свое и мое время. Сделать из вас хорошего бойца – примерно то же самое, что вырезать из доски рапиру, имея инструментом только иголку.
– Я буду очень стараться! – выпалил Аластор. – Обещаю!
– Какое счастье, – ехидно согласился фраганец. – Что ж, тогда вы либо станете моим величайшим поводом для гордости, если научитесь прилично обращаться с клинком, либо окажетесь не менее величайшим позором. А по пути к одному из этих достижений мы весьма интересно проведем несколько лет.
* * *– Айлин, яблочко, проснись, – тихо попросил мэтр Киран.
– Зачем? – удивилась Айлин, и искоса, чтобы никто не заметил, посмотрела на покачивающегося Аластора (и как ему удается раскачиваться сидя?) и магистра Мэрли, затеявших игру в бутылочку.
Вместо бутылки они взяли опустевшую фляжку Аластора. Раскрученная фляжка вертелась совершенно непредсказуемо в отличие от настоящей бутылки, как уверял магистр. И поэтому игроки сначала увлеченно спорили, куда именно на этот раз указало горлышко, а потом – как заставить надгробие мэтра Кирана отойти в угол склепа и трижды прокукарекать.
«Надо рассказать про эту игру Дарре, – решила Айлин. – И Саймону тоже, конечно! Им наверняка понравится! Вот только зачем мэтру Кирану, чтобы я просыпалась? И вообще…»
– А разве я сплю?
– Спишь, – заверил мэтр. – Проснись. Обещаю, ненадолго.
– Хорошо, я постараюсь! – вздохнула Айлин, бросила последний взгляд на Аластора, снова раскрутившего фляжку, старательно зажмурилась и… проснулась.
Мэтр Киран сидел в изножье кровати, разглядывал комнату и рассеянно гладил Пушка, улегшегося у нее в ногах – вот, оказывается, почему так затекли стопы! Ну и ладно, зато не холодно!
– Какой у тебя тут творческий беспорядок, – одобрительно сказал он, заметив, что Айлин открыла глаза. – У нас с Мэрли тоже так было, когда мы жили в одной комнате. А остальные, конечно, возмущались. Мол, не найдешь ничего! Как же! Много они понимали. Помню, на десятом курсе к нам поселили еще одного целителя, Аранвена, кажется… Тогда был перебор адептов, не хватало комнат. И знаешь, что сделал этот мерзавец?! Он убрал в нашей комнате! Мы с Мэрли потом месяц ничего найти не могли!
– Мэтр Киран, – осторожно прервала Айлин. – Как вы себя чувствуете?
И тут же, спохватившись, мысленно обругала себя дурой. Мэтр не может себя чувствовать! Он же призрак! Но ведь ему явно было больно, когда лорд Бастельеро его ударил! И выглядел мэтр Киран тревожно: его вызывающая рыжина потускнела, волосы, задорно торчащие во все стороны, как‑то пригладились и облепили голову, глаза лихорадочно блестели, лицо посерело и резко выступили скулы…
– Чушь какая! – фыркнул мэтр Киран, ероша волосы на затылке. – Еще как можем! Пожалуй, если ты призрак, то чувствовать – это единственное, что остается. Не беспокойся, все вполне хорошо. Но давай к делу? Прости, яблочко, у меня очень мало времени, а нужно сказать главное. Вот, держи!
Он порылся в поясной сумке и вытащил из нее толстую, переплетенную в кожу тетрадь, такую же призрачную, как и сам мэтр.
«А как же ее читать? – молча поразилась Айлин. – Разве можно читать призрачные записи?»
– Нельзя, – хитро улыбнулся мэтр Киран, по обыкновению услышав ее мысли, и с деланной строгостью добавил: – Смотри внимательно, больше ты такого не увидишь!