Заповедное место
— Надо же, — злобно хихикнул парень. — Прямо не комиссар, а ласковая мамочка.
Потом засмеялся громче и запер дверь на задвижку. Адамберг подошел к окну и прислушался: в саду раздался скрежет, как будто передвигали деревянные ящики для фруктов, а затем голос Лусио:
— Ветер повалил ящики, а под них залез котенок, и теперь он в ловушке. Пошевеливайся, hombre, ты же знаешь, у меня только одна рука. А это еще кто? И почему вы с двумя пушками?
Властный голос Лусио словно прощупывал землю тростью с железным острием.
— Я родственник комиссара. Он тренирует меня по стрельбе.
Неплохо придумано, решил Адамберг. Лусио с почтением относился к семейным узам. Опять заскрежетали ящики, потом раздалось едва слышное мяуканье.
— Вы его видите? — спросил Лусио. — Он ранен? Я не выношу крови.
— А вот я обожаю кровь.
— Если бы вы видели, как у вашего деда под градом пуль лопается живот и оттуда выпадают кишки, а из вашей оторванной руки фонтаном бьет кровь, вы бы так не говорили. И чему только учила вас мать? Отдайте котенка, я вам не доверяю.
Полегче, Лусио, полегче, стиснув зубы, прошептал Адамберг. Черт возьми, это же Кромсатель, неужели ты не понимаешь, что такой тип может сорваться в любой момент и раздавить котенка каблуком сапога, а тебя самого размазать по полу в сарае? Придержи язык, отбери у него котенка и поскорее уходи к себе.
Хлопнула наружная дверь, послышались тяжелые шаги, приближающиеся к кабинету.
— Застрял, паршивый слабак, под упавшими ящиками и не мог выбраться наружу. Совсем как ты, — добавил он, усаживаясь напротив Адамберга. — А с соседом тебе не повезло, он зануда. Вейль куда занятнее.
— Я сейчас выйду отсюда, Кромс. Терпеть не могу долго сидеть на месте. Это единственная вещь, которая действует мне на нервы. Но зато действует очень сильно.
— Да ну? — осклабился парень, наставив на него револьвер. — Подумать только, легавому обрыдло сидеть тут со мной, легавый хочет выйти.
— Ты все понял правильно. Видишь этот пузырек?
Адамберг держал двумя пальцами крошечную, наполненную коричневатой жидкостью пробирку, по размеру не больше, чем бесплатный образец духов.
— Очень тебе советую: выслушай меня, прежде чем хвататься за ствол. Видишь эту штуковину? Если я ее откупорю, ты умрешь. Меньше чем за секунду. Точнее, за семьдесят четыре сотых и четыре тысячных доли секунды.
— Ах ты гад, — прорычал парень. — Вот почему ты передо мной выпендривался, да? Вот почему тебе не было страшно?
— Погоди, я еще не все объяснил. Чтобы снять пушку с предохранителя, тебе потребуется шестьдесят пять сотых секунды; чтобы нажать на спуск — пятьдесят девять сотых. Время пролета пули — тридцать две сотых. В целом получается одна и пятьдесят шесть сотых секунды. То есть ты умрешь раньше, чем в меня попадет пуля.
— Что за дрянь в этой пробирке?
Парень встал и начал пятиться назад, держа Адамберга под прицелом.
— Нитроцитраминовая кислота. Смешиваясь с воздухом, она превращается в отравляющий газ.
— Тогда ты сдохнешь вместе со мной, гнида.
— Ты опять не дослушал. Всем, кто работает в полиции, вводят антидот — делают регулярные подкожные инъекции в течение двух месяцев, и можешь мне поверить: удовольствие еще то. Если я сорву пробку, тебе конец: сердце раздуется, как пузырь, и лопнет. Что касается меня, то я три недели буду мучиться рвотой и поносом, кожа покроется сыпью, волосы вылезут. А потом все пройдет, и я буду как новенький.
— Ты этого не сделаешь.
— С тобой, Кромсатель, я сделаю это не задумываясь.
— Сукин сын.
— Да.
— Ты не можешь просто так убить человека.
— Могу.
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты положил оба ствола на пол, открыл ящик буфета, достал оттуда две пары браслетов и защелкнул одну пару у себя на щиколотках, а другую — на запястьях.
— Вонючий легавый.
— Да. Но ты все же поторапливайся. Может, я и люблю витать в облаках, но когда спускаюсь на землю, то действую очень быстро.
В бессильной ярости парень смел со стола бумаги, которые разлетелись по всей комнате, бросил кобуру на пол. Потом завел руку за спину.
— Ты поаккуратнее с револьвером. Когда прячешь ствол под одежду, не надо запихивать его слишком глубоко. Особенно если на тебе такие узкие джинсы. Одно резкое движение — и продырявишь себе задницу.
— За пацана меня принимаешь?
— Ты и есть пацан, сопляк и вдобавок еще дикий зверь. Но ты не идиот.
— Если бы я не велел тебе одеться, у тебя бы сейчас не было этой пробирки.
— Точно.
— Но я не хотел видеть тебя нагишом.
— Понимаю. Ты и Воделя не хотел видеть нагишом.
Парень осторожно вытащил револьвер из-за джинсов и бросил на пол. Открыл ящик буфета, достал оттуда наручники, а потом вдруг обернулся и рассмеялся: это был странный смех, который резал уши так же сильно, как надрывное кошачье мяуканье несколько минут назад.
— Значит, ты не понял, Адамберг? Ты так ничего и не понял? По-твоему, я заявился бы сюда, если бы думал, что меня могут арестовать? Пошел бы на такой риск ради удовольствия повидаться с тобой? Ты еще не усек, что, раз я здесь, значит, ты не сможешь меня арестовать? Ни сегодня, ни завтра — вообще никогда? Ты помнишь, зачем я здесь?
— Чтобы изгадить мне жизнь.
— Вот именно.
Адамберг тоже встал, он держал пробирку в вытянутой руке, как щит, подцепив ногтем пробку. Они кружили по комнате, словно два пса, которые всматриваются друг в друга, прикидывая, куда вонзить клыки.
— Об аресте и не мечтай, — сказал наконец парень. — Мой папаша — важная шишка. Меня нельзя ни убить, ни упрятать за решетку, ни загнать, как дичь.
— А, так ты у нас — лицо неприкосновенное? Кто же твой отец? Министр? Папа Римский? Или сам Господь Бог?
— Нет, придурок. Ты — мой отец.
XXIV
Адамберг остановился как вкопанный, руки повисли вдоль туловища, пробирка выскользнула из пальцев и покатилась по красному плиточному полу.
— Черт! Пробирка! — взвизгнул парень.
Адамберг машинально нагнулся и подобрал ее. Он пытался вспомнить, как называются люди, которые выдумывают разные истории и сами в них верят. Сыновья, не знавшие своих отцов и объявляющие себя отпрысками коронованной особы, или Элвиса Пресли, или даже прямыми потомками Юлия Цезаря. У одного гангстера набралось восемнадцать знаменитых отцов — в том числе Жан Жорес, поскольку он все время выдумывал новых. Мифоманы — вот как называются такие люди. И говорят, что нельзя разрушать кокон, в котором живет мифоман, — это так же опасно, как разбудить лунатика.
— Если уж ты решил подыскать себе отца, мог бы выбрать кого-нибудь получше. Что за радость быть сыном легавого?
— Адамберг, — с ухмылкой произнес парень, как будто не расслышав его слов, — Адамберг — отец Кромсателя. Ужас, да? И все же это правда, легавый. Настает день, когда брошенный сын возвращается, побеждает отца и отнимает у него трон. Надеюсь, ты изучал историю? А потом отец, босиком и в лохмотьях, уходит куда глаза глядят.
— Верно, — сказал Адамберг.
— Я сварю кофе, — произнес парень, передразнивая Адамберга. — Бери свою вонючую пробирку и пойдем на кухню.
Глядя, как он наливает кипяток в воронку, как изо рта у него свисает прилипшая к нижней губе сигарета, как он почесывает свою темноволосую голову, Адамберг вдруг ощутил отрыжку еще более едкую, чем скверное вино из запасов Фруасси. Рот наполнился такой кислятиной, что заныли зубы.
«Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». [10]
Сейчас, поглощенный своим занятием, этот звереныш напоминал отца Адамберга, когда тот, нахмурив брови, стоял у плиты и следил за варившейся похлебкой. А вообще-то он был похож на половину всех молодых беарнцев и на две трети населения долины, по которой протекает горная речка По: жесткие курчавые волосы, приплюснутый подбородок, четко вылепленные губы, крепко сбитое тело. Правда, среди жителей долины Адамберг не припоминал никого по фамилии Лувуа. Но парень мог быть и уроженцем одной из соседних долин, скажем той, где родился Вейренк, коллега комиссара. С такой же долей вероятности он мог быть и родом из Лилля, Реймса или Ментона. Но только не из Лондона.