Заповедное место

— Некоторые части тела разрушены не полностью. Встречаются узнаваемые фрагменты бедер и плеч, просто размозженных ударами дубинки. Зато головой, кистями рук и ступнями он занимался основательно. Превратил их в кашу. Зубы тоже искрошил, осколки валяются повсюду. Очень успешная работа.
— Ты уже видел такое?
— Раздавленные лица и кисти рук — да; это делается, чтобы мы не могли установить личность убитого. Правда, с тех пор как стали проводить анализ ДНК, такое случается все реже и реже. Видел выпотрошенные и сожженные тела — как, впрочем, и ты. Но такого последовательного, методичного уничтожения я не видел никогда. Это уже за гранью.
— В каком смысле — за гранью? Хочешь сказать, это болезненная одержимость?
— Вроде того. Похоже, он повторял одни и те же действия несколько раз, снова и снова, пока не выбился из сил, — словно не был уверен в достигнутом результате. Знаешь, как человек, который по десять раз проверяет, запер ли он дверь. Причем парень не просто измельчил расчлененное тело, не просто проделал это с величайшей тщательностью, но еще и разрознил останки. Каждый фрагмент — сам по себе, даже пальцы ног лежат по отдельности. Он разбросал все, как разбрасывают семена в поле. Неужели он думает, будто старик прорастет? Не рассчитывай, что я соберу тело воедино, это невозможно.
— Ты прав, — согласился Адамберг. — Необоримый страх, неиссякаемая ярость.
— Неиссякаемая ярость — такого не бывает, — резко сказал майор Мордан.
Адамберг покачал головой. Он поднялся с места, встал на пластиковую дощечку, потом осторожно переступил на следующую. Он один передвигался по комнате, другие полицейские остановились, прислушиваясь к разговору, и сейчас неподвижно стояли на своих дощечках, словно пешки на клетках, когда шахматист делает ход фигурой.
— Как правило, нет, Мордан, но данный случай — исключительный. Его бешенство, его ужас, его лихорадочное возбуждение — все это находится за рамками нашего понимания, в каком-то неведомом пространстве.
— Нет, — возразил майор. — Бешенство, ярость — это сгорает быстро, как сухие дрова. А наш молодчик трудился несколько часов. Минимум четыре часа: бешенство не может длиться так долго.
— А что может?
— Кропотливая, упорная работа, в основе которой — холодный расчет. Возможно даже, это своего рода инсценировка.
— Нет, Мордан. Никто не может инсценировать такое.
Адамберг присел на корточки, чтобы осмотреть пол:
— Он был в сапогах, верно? В высоких резиновых сапогах?
— Мы тоже так решили, — подхватил Ламар. — Самая подходящая обувь для такого дела. Он хорошо подготовился. На коврах остались очень четкие следы подошв. И небольшие частицы почвы — он откуда-то занес грязь.
— Кропотливая работа, — пробормотал Мордан и прошел по дощечкам, двигаясь по диагонали, как шахматный слон; затем Адамберг передвинулся на три дощечки — на две вперед и на одну вбок, как шахматный конь.
— На чем он раскладывал останки, когда дробил их? — спросил комиссар. — Даже если он действовал массивной дубинкой, для этого нужна была какая-то твердая поверхность, на коврах у него ничего не вышло бы.
— Вот поглядите, — сказал Жюстен и показал на прямоугольный участок на полу, оставшийся почти чистым: — Возможно, здесь стояло нечто вроде наковальни — деревянная колода или чугунная плита.
— Получается, он притащил с собой просто-таки неподъемный груз. Дубинка, циркулярная пила, колода. Плюс еще сменная одежда и обувь.
— Все это умещается в одной большой сумке. Думаю, он переоделся в саду, за домом. На траве пятна крови: видимо, он складывал там запачканную одежду.
— Время от времени, — сказал Адамберг, — он присаживался, чтобы передохнуть. И не куда попало, а вот в это кресло.
Комиссар оглядел старинное кресло с резными подлокотниками: на сиденье, обитом розовым бархатом, виднелись следы крови.
— Роскошная вещь, — сказал он.
— Между прочим, это кресло эпохи Людовика Тринадцатого, — заметил Мордан. — Не «роскошная вещь», а кресло эпохи Людовика Тринадцатого.
— Ну хорошо, майор, это кресло эпохи Людовика Тринадцатого, — ровным голосом произнес Адамберг. — Но если вы намерены цепляться к нам весь день, лучше уходите. Никому не в радость работать в воскресенье, никому не в радость шлепать по этой кровавой грязи. И не вы один тут не выспались.
 
Мордан снова переместился по диагонали, удаляясь от Адамберга. Комиссар заложил руки за спину; он все еще разглядывал кресло.
— В каком-то смысле это убежище преступника. Здесь он расслабляется. Бывают моменты, когда он должен полюбоваться достигнутым, немного успокоиться, ощутить удовлетворение. А может, он усаживается только для того, чтобы попытаться дышать глубже.
— Почему вы говорите «преступник»? — придирчиво спросил Жюстен. — А вдруг это была преступница? Женщина вполне может принести и унести все эти инструменты, если только не поставит машину слишком далеко.
Адамберг отрицательно покачал головой:
— Это дело рук мужчины, за этим кроется мужской ум, здесь нет ничего, что наводило бы на мысль о женщине. Не говоря уже о размере сапог.
— Вот одежда убитого, — вмешалась Ретанкур и показала на ворох тряпок, валяющихся на стуле. — Преступник не сорвал ее со старика, не разодрал в клочья. Просто снял, как будто хотел уложить его в постель. Это тоже очень необычно.
— Потому что он не был в ярости, — подал голос Мордан, стоявший в углу.
— Он снял все?
— Кроме трусов, — ответил Ламар.
— Не хотел видеть то, что под ними, — предположила Ретанкур. — Раздел старика, чтобы одежда не мешала пилить, но не смог обнажить его полностью. Такая мысль ему претила.
— Ну тогда мы по крайней мере знаем, что убийца не был ни врачом, ни санитаром, — сказал Ромен. — Я вот раздел не меньше сотни покойников и даже бровью не повел.
Адамберг, надев перчатки, разминал между большим и указательным пальцами один из комочков земли, упавших с сапог преступника.
— Нам надо искать лошадь, — сказал он. — Подошвы выпачканы в навозе.
— Как вы определили? — спросил Жюстен.
— По запаху.
— Обследуем конные заводы и частные конюшни? — предложил Ламар. — А еще манежи, ипподромы?
— Какой смысл? — сказал Мордан. — Тысячи людей постоянно имеют дело с лошадьми. А убийца мог выпачкать подошвы в навозе где угодно, хоть на деревенской дороге.
— Это уже кое-что, майор, — заметил Адамберг. — Мы знаем, что убийца живет в деревне. В котором часу приезжает сын убитого?
— Его ждут в Конторе меньше чем через час. Зовут его Пьер, как отца.
Адамберг вытянул руку, чтобы взглянуть на циферблаты своих часов.
— Вас сменят в двенадцать. Ретанкур, Мордан, Ламар и Вуазне, займитесь отчетом. Жюстен и Эсталер, осмотрите вещи убитого. Счета, ежедневники, записные книжки, бумажник, мобильник, фотографии, лекарства и все такое прочее. Выясните, с кем он встречался, кому звонил, что покупал в магазинах, как одевался, чем увлекался, какую еду предпочитал. Ничего не оставляйте без внимания, мы должны получить как можно более полное и точное представление об этом человеке. Старика не просто убили, а обратили в ничто. У него не просто отняли жизнь, его стерли с лица земли.
И вдруг он вспомнил историю про белого медведя. Зверь, сожравший дядю, превратил его тело в такую же бесформенную массу, только проделал свою работу с гораздо большей опрятностью. Не оставил никаких отходов, ничего, что можно было бы унести на память или предать земле. А Пьер-младший даже не мог сделать из убийцы чучело, чтобы подарить вдове.
— По-моему, еда — не самое срочное, — сказал Мордан. — Сначала надо изучить уголовные дела, которыми он занимался. А также его семейное и финансовое положение. Мы еще не знаем, был ли он женат. Не знаем даже, он ли это.
Адамберг оглядел усталые лица подчиненных, так и стоявших на своих дощечках.
— Небольшой перерыв для всех, — объявил он. — В конце улицы есть кафе. Ретанкур и Ромен останутся охранять место преступления.