Дневник пани Ганки (Дневник любви)

— И не знаете, что с ним случилось?
Она молча покачала головой.
Я изумленно присматривалась к этой небольшой увядшей женщине. Могла ли я хоть на мгновение предположить, что она когда-то пережила такой ужас, эта кислая святоша, живой катехизис приличий. Бр-р-р!.. Как я должен благодарить бога, что мне не выпала такая судьба!
Рассказ тети Магдалены тронул меня до глубины души. Как одна такая минута искренних признаний может изменить наше представление о человеке! До сих пор я считала ее скучным и совершенно неинтересным существом, лишенным какой-либо личной жизни. Такой себе старой панной, которую никто не пожелал, которая поседела, не встретив мужчину, хотя бы из жалости женившегося на ней.
То-то мне казалось немного странным, что старые фотографии тети Магдалены красноречиво свидетельствовали о былой красоте, и незаурядной. Ее несчастная жизнь и вечное девичество я объясняла себе плохим характером, который был настоящим мучением для окружающих. Считала, что все поклонники бежали от нее, как только узнавали ее ближе.
Могла ли я подумать, что она сама им отказывала? Что сама избегала мужчин, лелея в себе эту болезненную и никому не нужную любовь к какому-то неприкаянному. Любовь несбыточную, странную и печальную. Не скажу, что после тетиных признаний я прониклась к ней большей симпатией. Скорее наоборот. И именно потому, что рядом с ней показалась себе более пустой и менее достойной. Я знаю, что это впечатление ложное и что со временем это пройдет. Однако суть от этого не меняется: глядя на нее, я должна сдерживаться, чтобы не сказать чего-то слишком вольного или пренебрежительного.
Интересно, все ли пожилые люди, мимо которых я равнодушно прохожу, словно это обыденные бездушные вещи, прячут где-то в себе, как и тетя Магдалена, незатухающие угли прошлых переживаний? Наверное, не все… Но возьмем, например, того же Ромека… Что я о нем знаю? Откуда мне знать, не останется ли в его душе вечная неизлечимая рана. Я обошлась с ним так легкомысленно. Ах, если бы человек мог каким-то чудом разделиться на несколько существ! Во мне наверняка нашлось бы такое, которое пошло бы за Ромеком, и такое, которое осталось бы с Яцеком, и такое, что безутешно плакало бы над могилой бедного Роберта… Много бы нашлось различных существ.
Когда заглядываю в свою душу, я вижу, какая она сложная. Из скольких добрых и злых, мелочных и умных элементов состоит моя личность.
К сожалению, я не могу разделить ни своего тела, и ни души. А каждую попытку такого разделения называют предательством. Вот и должна сохранять видимость, заслоняться вуалью обмана, пятнать душу ложью и хитростью. Почему над человеком, вот хотя бы надо мной, всегда тяготеет это проклятое требование верности одному человеку?..
Яцек, с которым я когда об этом говорила, объясняет это довольно прозаично: мол, каждому из нас от рождения присущ инстинкт обладания, чувство собственности. А почему бы любви не быть как воздух, которым дышат все и никто ей не завидует, не забирает, не запрещает. Ведь любовь и есть нечто вроде воздуха. Оно наполняет весь мир, начиная от растений и кончая людьми.
То, что я чувствовала к Тото, было также, бесспорно, своеобразной любовью. Любовь имеет столько форм и степеней, столько различий и разновидностей. Как же их все определить и разложить по полочкам, как оценить хотя бы любовь тети Магдалены к тому мужчине с причудливым именем Анзельм, позаимствованным из какой-то комедии Фредро, будто для контраста с его образом, живьем взятым из русской литературы.
Я знаю, что долго не избавлюсь от тягостного впечатления и не забуду той жуткой истории. Мостович, которому я ее рассказала, высказал мнение, что мне не помешает время от времени вот так заглядывать «за кулисы жизни».
— Это побуждает к размышлениям, — сказал он, — и углубляет наши знания о себе. Ведь важно не то, что нас умиляет, а то, какую реакцию оно у нас вызывает и к каким приводит выводам.
Услышав такое, я даже немного обиделась на Тадеуша. И это он, который знает меня так хорошо, предполагает, что я мыслю поверхностно и не способна глубоко прочувствовать свои впечатления!
 
Но довольно об этом. Я составила Тадеушу полный отчет о своем пребывании в Кринице. Показала письмо Бакстера и сообщила, что ожидаю ответа из Брюсселя, от розыскного бюро. Он ничем мне не помог. Спросил только, не встречается ли мисс Норман с Яцеком. Я сказала, что, пожалуй, нет, поскольку Яцек последнее время немного спокойнее. И он посоветовал мне ждать. Затем поддержал мое предположение, что, судя по всему, мисс Норман и танцовщица Салли Ней — одна и та же особа.
— Люди этого типа часто оказываются в совершенно противоположных ситуациях. Эта женщина могла стать танцовщицей в кабаре не только по собственной прихоти, но и по необходимости. Тратящие деньги без счета, не очень разборчивы и в способах их добычи.
— Это вполне вероятно, — заметила я. — В Кринице Бетти сразу разнюхала, что Тото очень богат. И уже закинула было на него свои сети.
Тадеуш с улыбкой посмотрел на меня.
— Но вы положили конец ее посягательством?
— Я? — переспросила я возмущенно. — Да мне что до Тото? Я бы и пальцем не шевельнула, если бы не желание дать ей щелчок по носу.
— Дорогая пани Ганка, — сказал Тадеуш, целуя мне руку. — Я узнал бы вас даже в аду…
Не понимаю, что он хотел этим сказать. Но как бы там ни было, а после разговора с ним я всегда чувствую себя спокойнее и увереннее в себе. Как хорошо иметь друга, от которого ничего не нужно скрывать.
Здесь я вынужден внести ясность в слова п. Реновицкой. Отнюдь не хочу утверждать, будто она не питает ко мне тех дружеских чувств, о которых говорит и за которые я ей бесконечно благодарен. Речь идет лишь о том, что я вообще принципиально считаю невозможным существование такой дружбы, в которой обе стороны проявляют взаимную и полную откровенность. Всегда остаются те или иные недомолвки, всегда самые близкие друзья скрывают друг от друга те или иные свои тайны. Вот и п. Ганка не сказала мне всего. Иначе я, наверное, смог бы в тот же день дать ей совет, и дельный и полезный. Впрочем, может, это кажется мне только теперь, когда я уже до конца прочитал ее дневник и знаю последующий ход событий. (Примечание Т. Д.-М.)
 
Пятница
Сегодня впервые смогла выйти из дома. Повязку с меня сняли еще вчера. На лбу остался довольно заметный розовый шрам. Но теперь и я верю, что он исчезнет, как уверяют врачи. Пришлось дать отцу слово, что я больше никогда не сяду в машину с «этим безумным мальчишкой средних лет».
Тото хохотал как сумасшедший, когда я передала ему эти слова отца. Пожалуй, второго такого самодовольного субъекта нет на свете, а уж в больнице — это наверняка. Когда я приехала к нему, то не могла даже подойти к кровати. Со всех сторон его окружали подносы с многочисленными яствами: Тото как раз обедал. Его Антоний время от времени извлекал из кармана бутылку коньяка и наполнял рюмку.
— Как видишь, — засмеялся Тото, — приняты все меры предосторожности. А то вчера доктор Гурбович выбросил за окно в сад почти полную бутылку старого булестена.
— Ты дурак, — сдержанно сказала я. — Так у тебя месяцами не будет заживать. Алкоголь в этом случае очень вредит.
— Еще сильнее вредит отсутствие аппетита, — заявил Тото. — А мне, если не выпью чего-то крепкого, совсем не хочется есть.
Но это была неправда. Тото всегда ест как не в себя. Даже за завтраком может слопать столько, что с избытком хватило бы трем англичанам его комплекции. Просто ему хочется обойти врача. Он еще ребячливее, чем другие мужчины. А может, именно в этом его привлекательность.
Конечно, он очень извинялся передо мной за этот несчастный случай, и все с уловками и недомолвками. А когда Антоний убрался из палаты вместе с подносами, сказал:
— Во всем виновата ты сама. Я на тебя был зол как черт. Никогда еще никто так не выводил меня из себя. Придумала бог знает что об этой мисс Норман, которая мне совершенно безразлична.