Дневник пани Ганки (Дневник любви)

— Если бы я знал об этом, то не проклинал бы так своего врача за то, что он меня сюда сослал. А ты… ты здесь одна?..
— Да, Яцек сидит в Варшаве. А ты?..
— Я?.. — удивился он. — А с кем я мог бы здесь быть?
Я засмеялась.
— Ну, дорогой Ромек! Не станешь же ты меня уверять, что вечно живешь отшельником.
Он отвернулся. Все эти вопросы его ужасно смущают. Порой мне даже смешно при мысли, что этот молодой человек вообще еще не знает, что такое женщина. Правда, это может быть очень интересно. Представляю себе, как бы он повел себя при таких обстоятельствах. Все женщины оглядываются на наши сани. Я не удивляюсь. Ромек может понравиться любой. Вот потеха. Наверное, не одна его преследует. А этот бедняга защищается, как лев.
— Я не избегаю людей, — сказал Ромек наконец.
— Только противоположного пола?..
Он пристально посмотрел на меня и произнес тоном сурового приговора:
— Ты очень изменилась.
— Стала хуже?
Ромек отвернулся и чуть не с гневом сказал:
— Да.
Все это начинало меня развлекать.
— Что, плохо выгляжу?
— Я не об этом.
— Пополнела?
— Ой, нет. Ты притворяешься, что не понимаешь меня. Изменилась своим поведением… Иначе смотришь на жизнь, чем раньше, чем тогда, когда…
— Что — «когда»?
— Когда я так рассчитывал на тебя…
Это просто несчастье, какой он патетический, этот юноша! Если бы меня не прельщало его безмятежное целомудрие, я уже начала бы скучать. Интересно, как повел бы себя такой человек, если бы попал в ловкие руки той же, например, Бетти Норман. Это была бы неслыханная комедия. Она, конечно, подстраивалась бы к нему. А я слишком большая сибаритка, чтобы доставлять себе столько хлопот. Если его шокирует мое поведение, пусть терпит. Или утратит привязанность ко мне, или сумеет приспособиться к моему facon d'ёtre (Образ жизни (франц.)). В конце концов, не так уж он мне и нужен, и я могу позволить себе такой риск.
Я сказала ему:
— Мой дорогой Ромек. Я уже не та глупенькая девочка. А ты, кажется, всегда собираешься витать над облаками, собирать цветочки и играть на свирели. Это, может, и интересно в восемнадцать лет. Но подумай, что когда-нибудь, став министром или председателем, отрастив животик, ты будешь выглядеть с этой своей манерой довольно смешно.
Я чувствовала, что от моих слов его коробит. Очень похоже на то, что его поведение объясняется робостью. Хотела бы я знать, о чем он мечтает. Наверное, это полностью противоположно тому, чем он живет. Его мечты должно быть полны дерзкими любовными достижениями. Возможно, присутствует и цинизм.
— Я стараюсь не иметь никакой манеры, — недовольно сказал он.
— Ну, может, я не так выразилась. Просто твое отношение к жизни страшно неудобно.
— Как это понимать?
— Ты ходишь на котурнах. Стука много, а ноги словно связаны.
— Стука?
— Да, — я решила быть откровенной. — Своей кротостью и ненавязчивостью ты создаешь вокруг себя рекламный шум. Словно приглашаешь добиваться себя.
Он нетерпеливо пожал плечами.
— Я совсем не хочу, чтобы меня добивались.
— Тем хуже.
— Мне это просто не нужно.
— Однако впечатление ты создаешь именно такое, — продолжала я дальше — Вот, мол, человек не от мира сего, который ревностно хранит сокровища своего сердца, зачарованная королева, неприступная крепость, ожидающая победоносную завоевательницу.
Он искренне засмеялся.
— Поверь, не жду. И вообще эти вещи занимают слишком мало места в моей жизни, чтобы уделять им такое внимание.
— А, это ты хочешь сказать, что я слишком много о них думаю.
— У меня не было такого намерения, но если уж мы об этом заговорили… Не стану отрицать. Мне действительно кажется… Мне может показаться, что ты уделяешь им слишком много времени.
— Можно ли уделять слишком много времени любви?!
Он снова покраснел и ответил каким-то совсем иным тоном:
— Любви можно отдать всю жизнь.
Даже странно, что этот Ромек с его красотой такой серьезный. Я присматривалась к его профилю. Есть в нем что-то от Савонаролы. Классические линии лба, носа, подбородка и какое-то непримиримое выражение лица. Он мог бы быть жестоким. Если бы не любил меня, я наверняка его боялась бы. Странно все же, какую большую власть может дать чувство. Я сидела рядом с ним и говорила ему досадные и неприятные вещи, зная, что ничто мне не угрожает, что одна моя улыбка, одно прикосновение руки могут сделать его счастливым.
 
— Жизнь была бы очень скучной, — сказала я, — если бы я смотрела на нее твоими глазами.
— Скучной? — удивился он. — Я вовсе не скучаю.
— Ты относишься к ней слишком серьезно.
— Так, как она того заслуживает.
— Совсем не заслуживает. В том-то и дело, что не заслуживает. Ты, например, знаешь, что такое приключение?
Он пожал плечами.
— У меня было много приключений.
— Сомневаюсь. Во всяком случае, ты наверняка ничего не сделал, чтобы они случились с тобой. Все у тебя должно быть запланировано и предусмотрено. По крайней мере то, что является осознанным. Какая-то убийственная последовательность.
— Я тебя не понимаю.
— Да очень просто. Ты всегда знаешь, что сделаешь. Знаешь, что и зачем.
— Я думаю, каждый знает, что и зачем он делает.
— Вовсе нет. Тот, кто знает, в чем вкус жизни, любит чувствовать себя, как лодка без руля на волнах.
— О-о-о… То есть куда ветер занесет?
— Нет. Общего направления можно придерживаться. Но некоторые отклонения просто необходимы, чтобы уберечь нас от скуки.
Ромек прикусил нижнюю губу. Это еще больше подчеркнуло упрямое выражение его лица.
— Прошу прощения, Ганечка, что я не умею быть забавным товарищем, — сказал он. — Прости, что тебе со мной было скучно. Если позволишь, я здесь сойду. Именно к этому фотографу мне надо по одному делу.
Я засмеялась.
— Неправда. Никуда тебе не надо, и вовсе ты не скучный. Или точнее, твоя скучность довольно забавная.
Он посмотрел на меня почти с ненавистью.
— У тебя очень оригинальный лексикон.
— Спасибо за комплимент.
— Это вовсе не комплимент. Как раз наоборот. Что за странный способ делить людей на две категории: скучных и забавных?
— А какие есть другие категории?
— Да боже мой… Выдающиеся, ничтожные, толковые, этичные… Тысячи определений.
Меня немного уязвило это замечание.
— Ты хочешь этим сказать, что мои категории поверхностные?
— Я хочу сказать, что ты не удосуживаешься вдуматься в проблемы глубже.
Я окинула его ироническим взглядом.
— В проблемы?.. Ты действительно считаешь, что ты для меня проблема?
Он густо покраснел и буркнул:
— Я не говорил о себе.
— А я говорила о тебе. Я очень люблю тебя, мой милый, и даже не скрываю этого, но ты не представляешь для меня никакой проблемы. Я вижу тебя насквозь. Знаю, как свои пять пальцев…
— Не слишком ли ты самоуверенна в своих оценках?
— Нет, не слишком. Ты весь сделан из одного материала. Если и были в тебе какие-то примеси, ты постарался от них избавиться.
Он задумался и ничего не говорил. Лишь после долгой паузы сказал:
— Не знаю. Может, ты права. В таком случае я действительно скучен тебе.
— Вовсе нет, — запротестовала я. — Просто я хотела бы, чтобы ты немного изменился.
Он посмотрел на меня испуганными глазами.
— Изменился?
— Ой, ты невозможно серьезный. Неужели ты никогда не совершил ни одной глупости?
Он подумал и сказал:
— Совершил. Один раз.
— Ты поражаешь меня.
— Один раз — когда, узнав тебя, не бежал куда глаза глядят…
Хорошо сказал. Это уже заслуживало награды. Я сняла перчатку и легонько погладила его по щеке. Он действительно очень смешной. Отшатнулся так, будто я прикоснулась к нему раскаленным железом. Ну что ж, это даже интересно.
— Прости, — сказала я, — я не хотела сделать тебе неприятно…
Он сидел, стиснув зубы, и на его щеках под натянутой кожей заходили желваки. Не много я знаю мужчин, которые могли бы сравниться с ним красотой, той по-настоящему мужской опасной красотой. Он прекрасно владеет собой, но его любовь должна быть как буря, как ураган. Сколько исступления скрывается под этим кажущимся спокойствием!