Дневник пани Ганки (Дневник любви)

После этих размышлений я пришла к выводу, что здесь должна быть какая-то тайна или хотя бы чья-то недобрая шутка. Яцек, такой солидный, такой рассудительный, такой принципиальный — и двоеженец! Невероятно! Под влиянием таких мыслей я немного успокоилась. Возможно, автор того письма — просто сумасшедшая или шантажистка. Наконец, когда бы Яцек успел на ней жениться? Ведь дядя забрал его с собой за границу сразу же после школы, и в течение четырех лет обучения в Оксфорде Яцек ни разу не был на родине. А автор письма — отнюдь не иностранка, так как очень хорошо пишет по-польски. Так когда же?..
Чем дольше я обо всем этом размышляла, тем больше убеждалась, что тут какая-то ошибка или мистификация. Я была уверена, что вот сейчас вернется Яцек, раскроет то письмо, засмеется, пожмет плечами и скажет: «Смотри, Ганечка, какую странную вещь я получил».
Однако произошло обратное.
Яцек вернулся в восемь. Поздоровался со мной как всегда, искренне и нежно, извинился, что не приехал обедать, но, кажется, пустил мимо ушей мое замечание, что я также не обедала. Он был усталый, глаза печальные. Вскоре ушел в кабинет. Я бы с удовольствием отправилась за ним, однако понимала, что лучше подождать его здесь, в гостиной. Вышел Яцек где-то через час. Его лицо ни о чем не говорило. Сел возле меня и спокойно, коснулся моей руки. Изображая полную безмятежность, я спросила:
— Письма уже прочитал?
— Да, — кивнул он головой. — Ничего важного. Людка через неделю едет в Алжир, а посол передает тебе привет.
Сердце сжалось у меня в груди. Стараясь держать себя в руках, чтобы не дрогнул голос, я заметила:
— А мне показалось, что ты получил какое-то неприятное известие и оно тебя огорчило.
Я пристально посмотрела Яцеку в глаза, а он улыбнулся с таким искренним удивлением, что я даже себе не поверила. Недаром ведь говорят, что Яцек прирожденный дипломат. Если бы он мне изменял, то я уверена, что по его поведению никогда об этом не догадалась бы. Вот такой он скрытный.
— Как раз наоборот, — сказал он. — Известие скорее обнадеживающее. Обед в болгарском посольстве перенесен, и я могу целый вечер провести с тобой.
Тот вечер не доставил мне удовольствия, хотя Яцек пытался меня развлечь. Сознание того, что между нами стала его страшная тайна, ни на миг не покидало меня. Поддерживало только то, что я ощущала свое преимущество. Он и не подозревал, что я знаю о его первой жене. С таким козырем в руках я в любую минуту могла нанести ему неотразимый удар. По всему выходило, что Яцек ничего такого не ожидал. И я присматривалась к своему мужу, пытаясь прочесть его мысли.
Только теперь я вспомнила некоторые мелочи, которые ускользнули от моего внимания, а между тем о них стоило задуматься.
Где-то с недавних пор Яцек не то чтобы изменился — это было бы слишком, — но словно поблек. Смех его звучал приглушенно, в телефонных разговорах, с разными лицами он стал необычно сдержанный и осторожный. Вот так… А перед Новым годом, когда мой отец возмущенно рассказывал о злоупотреблениях, обнаруженных в каком-то там учреждении, и наговорил много резких слов в адрес арестованного директора Лисковского, Яцек неожиданно встал на его защиту.
Это было удивительно, потому что он всегда не любил Лисковского, а тут вдруг сказал:
— Нельзя так поверхностно судить о людях. Мы не знаем сути дела. Не знаем мотивов, которыми руководствовался этот человек. В жизни порой складываются ситуации, когда становишься их жертвой.
Он всегда был благодушным и снисходительным к другим. Но это уже слишком. Или уже тогда, защищая директора, он искал оправдание себе?..
Когда мы возвращались домой, Яцек снова вспомнил об этом разговоре и сказал:
— По-моему, напрасно твой отец не захотел защищать Лисковского в суде. Адвокату, да еще такому известному защитнику, не стоит отказывать в помощи человеку, которого постигло несчастье. Это сейчас же получит огласку в юридических кругах, и представь себе только, как это повлияет на судей. Каждый судья скажет себе: «Ну, если уж адвокат Нементовский не взял на себя защиту, значит, обвиняемый таки виноват».
 
Его, видимо, взволновала дело Лисковского, хотя нас оно никак не касалась, потому что мы никогда не были с ним близки.
Теперь я вспомнила и некоторые другие случаи, свидетельствовавшие об изменении его настроения. Вот хотя бы, например, радио. До сих пор Яцек не любил слушать его и включал лишь тогда, когда должен был выступать Гитлер, или Чемберлен, или какой-нибудь другой государственный деятель. Исключения делал только для концертов выдающихся музыкантов. А вот в последние дни, как только мы остаемся вдвоем, он, словно пытаясь избежать разговоров, включает любую передачу и с интересом слушает ее. И еще одно. Нельзя сказать, что он начал меня любить сильнее, но чувство его теперь стало бурным и несдержанным. Давно уже он не целовал и не обнимал меня так страстно. Все это должно было насторожить меня раньше, но только это ужасное письмо сняло с моих глаз пелену.
На что мне надеяться? С какой стороны подойти к этому делу? Я понимаю, что Яцек, вероятно, мог когда-то жениться. Судя по почерку, характеру ее письма, по бумаге, по отдельным высказываниям, эта женщина принадлежит к высшему свету. Да и, наконец, с другими женщинами Яцек просто не имел дела. Он не любил общества всевозможных «девочек», танцовщиц, актрис. Наверное, когда вступал в брак с той женщиной, думал прожить вместе всю жизнь. Что я знаю далее?.. Знаю, что она его бросила и вплоть до недавнего времени он ничего не знал о ее судьбе. Наверное, убежала с любовником, а теперь вот вернулась и шантажирует Яцека.
Так чего же она может требовать? Одно из двух: или денег, или чтобы он вернулся к ней. Если уж она смогла его разыскать, то наверняка знает и то, что мои родители люди состоятельные. Папа наверняка согласится на любые условия, лишь бы избежать скандала. Однако из письма следует, что той дрянной женщине нужен Яцек. А такого ни в коем случае нельзя допустить. Это бы меня скомпрометировало. Я присматривалась к Яцеку. И чем больше присматривалась, тем решительнее убеждалась, что не отдам его никакой другой женщине. Это потому, что люблю его и без него не представляю себе жизни. Никогда и не мечтала о лучшем муже. А какой он тактичный, какой уравновешенный, какой представительный!.. Когда заходишь с ним в какой-либо салон или ресторан, то нет женщины, которая не обратила бы на него внимания, нет человека, который не сказал себе: «С'еst quelqu'un» (Это не лишь бы кто (франц.)).
Все, абсолютно все завидуют мне. Даже Буба, выскочившая за князя, охотно поменялась бы со мной. Яцек хоть и не красавец, но есть в нем что-то от Гарри Купера. Та особая мужская прелесть. Буба, да и некоторые другие находят в нем какие-то необыкновенные способности и возможности. Ну что ж, не мне выводить их из заблуждения. В конце концов, Яцеку уже тридцать два года. Да и разве от мужа только это требуется? В любом случае, я бы не променяла Яцека на кого-то другого. Вот, например, Тото: хоть как бы ни был он богат, но кто же может выдержать его неврастению, причуды и вечное безделье. Если отнять у него деньги и графский титул, осталось бы чистейшее ничтожество. Как друг и товарищ по развлечениям — Тото очень мил, даже можно сказать незаменим, но ведь муж — это совсем другое.
Надо любой ценой выведать у Яцека кто эта женщина, но как только я раскрывала рот, чтобы что-то спросить, он опережал меня то ли ласками, то ли каким-то пустым разговором. За столом, из-за присутствия тетки Магдалены, тоже не могло быть и речи о каких-либо расспросах. На первый взгляд, Яцек был в хорошем настроении, шутил с тетей, рассказывал новые анекдоты о каких-то чиновниках, интересовался светскими сплетнями. А после кофе сказал:
— Мне нужно еще написать кое-что…
Я очень хорошо его знаю и сразу поняла, что у него на уме. Поэтому и не дала ему закончить:
— Но потом приходи сказать мне спокойной ночи. Яцек хотел как-то открутиться, но не рискнул, во-первых, потому что уже три раза подряд не желал мне спокойной ночи, а во-вторых, я сказала эти слова с таким намеком и так взмахнула ресницами, что он, как всегда, должен был покориться.