Дневник пани Ганки (Дневник любви)

Можно ценить все это, можно уважать, но выдержать действительно нелегко. Домашней атмосферой я надышалась до отвала еще до замужества. И, кроме всего прочего, меня дрожь берет, когда я подумаю, что в случае катастрофического разрешения дела Яцека придется вернуться к родителям.
Теперь уже я вряд ли могла бы жить в тех условиях. Ни в Варшаве, ни в Голдове. В Голдове лучше разве что тем, что имеешь дело либо с матерью, либо с отцом. Потому что или мать едет в Виши, или отец в Карлсбад. Зато приезжает немало милых соседей. Всегда там играют в бридж, ездят на охоту, по крайней мере есть хоть немного свободы. А в доме на Вьейской все как в церкви. Вот Данка выросла в той атмосфере, и чувствует себя в ней прекрасно. А почему я не такая? Не раз уже об этом думала.
У меня нет особого влечения к забавам и развлечениям. Меня больше интересует общение с людьми другого типа. Я вполне осознаю то, что, объективно говоря, они, возможно, имеют меньше достоинств, имеют меньший вес по своему общественному положению и культурному уровню, но они свободнее, веселее и не взбираются на котурны.
Прошлой весной я познакомилась на Ривьере со знаменитым Эдуардом Эррио. Человек тоже весьма достойный, несколько раз был премьером, возглавлял парламент, однако в обществе не говорит о скучных вещах и умеет быть очень остроумным. И почему это у нас такие господа считают святым долгом носиться со своей серьезностью и подавлять ею всех вокруг. Оставляют ее только тогда, когда остаются один на один с приглянувшейся им женщиной. Боже мой, и какие они бывают тогда смешные! Хотя бы той же самой разницей. «Люблю вас горячо», «Вся жизнь целовал бы такие ножки». Хорошо еще, если не говорят: «Солнышко ты мое». Или: «Съел бы тебя с косточками». А достаточно кому-нибудь через минуту войти в комнату, как такой пан вдруг запнется и его лицо тут же становится как мраморное.
Меня не раз разбирал смех, когда я представляла себе отца в такой ситуации. Не знаю, есть ли у него теперь какая-нибудь приятельница, но что-то мне не верится, чтобы всю жизнь он был верен матери. Именно потому и не верится, что мать так часто и с таким упоением об этом говорит. И его седая бородка, и роговые очки, и эти важные манеры… Как бы оно все выглядело в уютном гнездышке некой куколки! А может, и правду как говорит мать, он ей не изменял. Но это не означает, что он того не хотел бы, потому что убеждения часто подавляют в человеке предпочтения.
Все-таки навещу завтра родителей. А при случае загляну в библиотеку и найду соответствующий параграф закона. Интересно, какое наказание грозит за двоеженство.
В ресторане стало свободнее, и я увидела дядю Альбина. Он сидел за столиком у окна с каким-то неприметным с виду молодым человеком и что-то, писал на открытке. Я была уверена, что это связано с нашим делом.
И действительно, когда мы выходили из ресторана, слуга подал мне сложенную открытку. Он сделал это так ловко, что, к счастью, никто этого не заметил. Делая вид, будто ищу что-то в сумочке, я прочла записку и едва скрыла, как она меня поразила. Дядя Альбин писал:
«Есть новости. Особа, поручившая портье позвонить вам домой, была мисс Элизабет Норман, англичанка, не владеющая ни одним языком кроме родного. Прибыла в Варшаву 22 декабря прошлого года. Туристка. Езжай домой и жди моего звонка».
Я была разочарована. Или портье, информируя дядю, ошибся, или здесь какое-то недоразумение. Женщина, писавшая Яцеку, в совершенстве владела польским. Это раз. Во-вторых, она подписалась буквой «Б», а тем временем ее инициалы состоят из букв «Э» и «Н».
Я, конечно, попросила, чтобы меня сразу же отвезли домой, хотя перед тем уже согласилась поехать по приглашению Станислава на кофе к его матери. Я приняла это приглашение только потому, что Станислав чувствовал себя обязанным перед Тото, который заплатил за обед в «Бристоле». Лучше было согласиться на черный кофе, чем подвергаться опасности, что педантичный Станислав когда-нибудь пригласит нас на обед.
Я вскоре была дома, и дядиного звонка ждала недолго. Он подробно рассказал обо всем. А именно: особа, интересовавшаяся, приехал ли Яцек, была эта панна Норман. Портье точно это вспомнил. Однако дядя предполагал, что панна Норман может не иметь ничего общего с женщиной, которая нас интересует. Она могла просто знать Яцека за границей или даже познакомиться с ним в Варшаве в каком-либо посольстве.
 
В любом случае, не стоило оставлять и этого следа, и дядя пообещал, что в течение суток наверняка узнает, кто такая панна Норман и как она выглядит.
Я сказала:
— Есть у меня такое предчувствие, что если это и не она, то все же каким-то образом с ней связана. Бога ради, дядюшка, хорошо все разведайте, потому что такая шантажистка, в конце концов, может сделать вид, что не умеет разговаривать по-польски. Поверьте в мое предчувствие.
— Детка, я приму все это во внимание, — засмеялся он. — Однако то, что я знаю о ней сейчас, вроде не подтверждает твоего предчувствия. Я сделаю все…
Наш разговор неожиданно прервался. Позвонили с междугородной и сказали, что меня вызывает Париж.
Все-таки он поехал в Париж!
После нескольких «алло, алло!» я услышала голос Яцека. Прежде всего, он спросил меня о здоровье, сказал, что скучает по мне и все время был очень занят, а потом сообщил, что важные дела задерживают его в Париже еще на несколько дней. До сих пор его звонок ничем не отличался от обычных. Но вот он спросил:
— Как поживаешь, Ганечка, ничего нового не произошло?
— Ничего. А что могло произойти? Он несколько мгновений колебался, потом сказал:
— Ну, значит, все в порядке. Будь здорова, вспоминай меня и ни в коем случае не думай обо мне плохо.
Это был слишком выразительный намек.
— А чего бы я должна о тебе плохо думать?.. И что значит «ни в коем случае»?..
Он немного смутился. В голосе его послышалась неуверенность.
— Ну, может, ты думаешь, что я здесь развлекаюсь и поэтому не спешу возвращаться.
— Я так совсем не думаю, — ответила я отчетливо.
Это должно его насторожить. Но Яцек непринужденно ответил:
— Ты лучшая жена в мире. Поверь, я работаю здесь как вол, с утра до вечера. До свидания, любимая.
— До свидания, Яцек. До встречи.
Я положила трубку и не могла сдержать улыбки. Следовательно, он не сбежал от меня! Он все-таки меня любит! Кто знает, может, задержка с возвращением связана с этой его скандальной женитьбой?.. Так или иначе, разговор этот очень меня успокоил.
Наконец, задержка Яцека была мне только на руку. Не из-за Тото, нет, упаси боже, а из-за той женщины. Неужели мне изменяет интуиция? Действительно ли эта мисс Элизабет Норман — его первая жена?
Что касается разницы ее инициалов с написанной под письмом буквой «Б», то тут у меня вдруг исчезли всякие противоречия. Ведь буква «Б» могла быть сокращением ласкательного имени: Бесси, Бетси, Бет, Бес или Бетти. Англичане очень часто называют таким образом своих Элизабет. Как она выглядит — вот что самое важное. Она явно старше меня. Но достаточно ли она красивая, чтобы со мной соперничать? Ведь в этом деле имеет значение не только то, согласится ли она исчезнуть, получив определенную сумму денег, но и то, захочет ли Яцек к ней вернуться. Из телефонного разговора с ним я могла сделать вывод, что у него такого намерения нет. Однако кто знает, не сумеет ли та ужасная женщина заставить его изменить свое решение. О, она очень ошибается, если думает, что я легко отрекусь от своих прав! В конце концов, я не остановлюсь даже перед скандалом. Даже перед тем, чтобы вмешать в это дело отца.
Мое хорошее настроение испортила мысль: когда моя соперница много лет назад покинула Яцека, он, видимо, любил ее или, во всяком случае, она имела на него такое влияние, что осталась в его памяти как нечто добытое и утраченное, а, следовательно, тем больше желаемое. Трудно сказать, не оживет теперь в нем это чувство.
Эти мои размышления прервала тетя Магдалена, которая услышала звонок междугородной станции и пришла надоедать мне своими вопросами: «А что Яцек делает?.. А что говорил?.. А когда вернется?..» Я никак не могла от нее избавиться, а было уже четверть седьмого. А я ведь еще в шесть должна была позвонить пану Тоннору. Но, в конце концов, я нашла способ ее напугать. Я вспомнила, что тетя очень боится инфекции, потому и сказала: