Любовь неукротимая

Габриэль стоял посреди гостиной, располагающейся между его комнатой и покоями Пенелопы. Он подошел к ее двери и протянул руку, чтобы постучать – как он уже делал трижды, – но опустил кулак. Какой в этом смысл? Она ведь велела ему уйти, но он не послушал. Он в любом случае войдет к ней в комнату.
Именно это Габриэль и сделал. Хорошо, что Пен не заперлась. Ему бы очень не хотелось объяснять Стратфорду, зачем понадобилось выбивать дверь.
Бромвич нашел Пенелопу не сразу – в комнате оказалось очень темно, лишь огонек камина давал легкое освещение. Сначала Габриэль посмотрел на кровать – но Пен там не было. Не нашлась она ни возле туалетного столика, ни у окна.
Наконец он заметил ее, сжавшуюся калачиком на стуле в дальнем углу. Пен обхватила колени руками, спрятав лицо; светлые локоны разметались по рукам и спине – она выглядела совсем как маленькое беззащитное дитя. Сердце Габриэля замерло.
Он быстро направился к ней и упал на колени перед ее стулом.
– Пен? Что происходит?
Когда Пенелопа подняла голову, Бромвич опешил. Плакать она уже перестала и слезы высохли, но оставили под глазами темные круги. Пен шумно втянула воздух.
– Я не могу больше вальсировать, – проговорила она, словно это могло все объяснить.
– Ничего страшного, – осторожно начал Габриэль.
– Я… я не выношу балов, и меня раздражает яркая одежда! – Пен кивнула в сторону сундука, где в беспорядке были сложены платья. Новые слезы заструились по ее лицу, и она, стыдясь их, крепко сжала губы и задрожала. – Как же я злюсь на себя!
– Ничего страшного, – мягко повторил Габриэль, стараясь успокоить возлюбленную.
Он не совсем понимал, что все это значит, но видел: ей необходима поддержка. На войне он часто встречал людей, терзаемых самыми разными чувствами – от отчаяния до гнева – и также знал, что они порой резко сменяют друг друга.
– Ты злишься, – сказал Габриэль. – На меня?
– Нет! – недоуменно посмотрев на него, воскликнула Пенелопа.
Бромвич облегченно вздохнул, хотя и знал, что не мог причинить ей боль.
– На себя?
Она нерешительно кивнула, в ее взгляде читалась неуверенность.
Итак, Пен злится на себя, но не только. Габриэль вновь взглянул на ее переполненный сундук. Она все еще не может носить цветное, а это значит, что ей придется остаться в черном – все-таки ее терзает чувство вины, она никак не может выйти из траура.
– Ты злишься на Майкла, – заключил Габриэль.
– Да! – в отчаянии выкрикнула она. – Что же я за человек после этого? Как я могу злиться на него? Ведь он был просто болен!
Габриэль накрыл ладонью ее сжатые руки, холодные как лед.
– Конечно, можешь, Пен. Черт возьми, да я и сам на него злюсь!
Пенелопа округлила глаза от удивления.
– Злишься?
– Да. Когда я узнал, что он покончил с собой… – Он замолчал, не в силах выразить свои чувства. Габриэль злился на Майкла за такой глупый, бездумный поступок, понимал всю бессмысленность этой трагедии, но также осознавал, что, не покончи кузен с собой, Пенелопа никогда не начала бы лечить солдат и уж тем более не стала бы помогать ему. Разумеется, она ни за что не оказалась бы в его постели, и – боже, спаси его! – Габриэль сомневался, что смог бы отказаться от этой женщины даже ради жизни брата. Какой же человек способен на такой поступок? – Пенелопа, я думаю, твоя злость на него справедлива. Да, он был болен, но его смерть сломала твою жизнь! Все, на что ты надеялась, чего желала, было растоптано.
– Нет, ты не понимаешь! – Ее губы задрожали. – Смерть Майкла – моя вина. Он сам так считал – он оставил прощальное письмо, в котором винит меня.
– Что? – Потрясенный Габриэль не смог сдержать крика, но очень быстро ошеломление сменило гнев. Вот негодяй! Как он посмел оставить такое Пенелопе?
– Конечно, он написал не дословно так. Майкл написал, что он… – из горла Пен вырвался первый всхлип, и этот звук словно что-то переломил в душе Габриэля, – …что ему было очень жаль за то… что он так разочаровал меня. – Она вздохнула, более не сдерживая рыданий. – И что он не догадывался о своем недуге до тех пор, пока не встретил меня.
 
– Господи, Пен! – Габриэль потянулся к ней, но она оттолкнула его и прижалась к спинке стула, будто опасаясь его объятий.
– Он был счастлив, – продолжала Пен, – пока не появилась я. Он все еще был бы жив, если бы я… если бы я постоянно не изводила его, не давила на него так сильно, точно сама была той идеальной женой, которую из меня воспитывали. Если бы я оставила его в покое, как он просил меня… все было бы по-другому. А я подвела его даже в этом!
– Все это… – ерунда, хотел он сказать. – Это не важно. Не имеет никакого значения, понимаешь? Ты же любила его! Желала ему добра. Что в этом плохого? Даже если ты добивалась этого скандалами. Майкл сам сделал свой выбор. И вся ответственность лежит на нем.
Пенелопа судорожно замотала головой, и Габриэль не смог больше этого терпеть. Он схватил ее и потянул в свои объятия, попытался поднять на ноги. Пен сопротивлялась, старалась вырваться, но он не уступал. Габриэль крепко прижал к груди ее голову, нежно поглаживал волосы и шептал на ухо что-то бессмысленное, пока она не расслабилась в его руках, тихонько подрагивая от робких всхлипываний.
Так они простояли долго. Габриэль всем сердцем желал забрать ее боль и одновременно представлял себе, как он поднимает из мертвых кузена, чтобы пристрелить собственноручно. И повторить эту казнь пять, десять, пятнадцать раз подряд.
– Пенелопа, ты должна понять… В конце концов, боже мой, ты же была ребенком! – бормотал он, уткнувшись в ее волосы. – Ты еще не знала, как обращаться с такими людьми, как Майкл. К тому же он не делал ровным счетом ничего, чтобы хоть как-то помочь себе. Он просто ни о ком, кроме себя, не думал до самой смерти. Я молю Бога, чтобы это оказалось правдой: он был просто больным человеком, не думающим о боли, которую причинял близким. Я надеюсь, что он просто не знал, как ранит его самоубийство тех, кому он был дорог, – особенно тебя. Ведь только бессердечный человек мог сделать бы это осознанно.
Пенелопа вздрогнула – раз, второй… Габриэль просто продолжал обнимать ее, и вскоре успокоилась. Когда она вновь попыталась отстраниться, он отпустил ее. Пен отступила, но не взглянула на него. Она просто смотрела поверх его плеча, словно ее мысли витали где-то далеко. Ее глаза казались испуганными. Габриэль иной раз ловил такой взгляд, неожиданно глянув в зеркало.
– Ты… – осторожно начал он; теперь, казалось, он начинает понимать, что происходит с Пенелопой. – Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что и ты можешь страдать от… некоторой утомленности? Как я – боевым посттравматическим синдромом.
Ее угасший взор обратился к нему.
– Нет, конечно, я об этом не думала, – прошептала Пенелопа.
– Ты многое пережила, Пен. Уверен, именно поэтому ты так преуспела в исцелении больных солдат, даже при отсутствии соответствующего образования и необходимых знаний по психологии. Ты интуитивно понимаешь, отчего они страдают, что именно они чувствуют.
В этот момент Пенелопа смотрела на Габриэля так, как не смотрела никогда в жизни, и множество эмоций одновременно отразилось на ее лице. Через пару мгновений она, словно осознав все услышанное, задумчиво кивнула.
– Вероятно, ты прав. – Габриэлю показалось, что в ее голосе звучит удивление.
– Да! Ты преодолела многое, как и твои подопечные. – Он погладил Пен по щеке. – Как и я. И ты решаешь, как выходить из этого состояния. Только ты можешь совладать со своим прошлым – как это делаем мы. Поэтому, если хочешь снова носить цветное, ты сможешь. Если хочешь посещать балы, то должна заставлять себя. А если хочешь вальсировать…
Габриэль приобнял ее за талию, принимая позицию классического бального танца. Одинокая маленькая слеза скатилась по щеке Пенелопы; она неуверенно взглянула на партнера, но положила на его плечо руку, легкую и хрупкую, как бабочка.