Любовь неукротимая

– Думаю, – осторожно начала Пенелопа, подойдя к нему ближе, – это зрелище не может покинуть твой разум, поэтому каждый раз на балу ты вспоминаешь о том дне. О дне, когда произошла битва, в которой ты выжил. Вот почему твое тело так болезненно реагирует на праздничную суету: оно ощущает опасность, хотя сам ты и осознаешь, что бояться нечего.
Габриэль вспомнил весь кошмар, который обрушился на него на том балу: ему казалось, что он вот-вот сойдет с ума. Таковой была первая ступень лестницы, приведшей его в Викеринг-плейс. Или он ошибается?
– Так разве это не было проявлением безумия?
Пенелопа взяла его за руку.
– Нет, – твердо сказала она. – Раз твой разум ассоциирует балы с битвами, то отрицательная реакция твоего тела на подобного рода празднества совершенно естественна. Вот и все. Никакого безумия.
Габриэль крепче сжал ее руку. Он был потрясен и, не зная, что ответить, некоторое время молча созерцал изображение на холсте.
– Неужели все действительно так просто? – наконец спросил он.
– Вполне вероятно, – ответила Пенелопа. – И теперь, когда ты знаешь об этой ассоциации, у тебя появилась возможность разорвать ее. Когда ты в следующий раз попадешь на бал и испытаешь прежнее чувство тревоги, просто напомни себе о нашем сегодняшнем разговоре – и тогда ты сможешь успокоиться, убедившись, что твой страх абсолютно необоснован.
Да, Габриэль вспомнит этот разговор, но он непременно подумает и о женщине, в обществе которой надеется пребывать на следующем балу: чтобы она была рядом с ним так же, как и сейчас. Бромвич оторвал взор от полотна и посмотрел на Пенелопу. Дорогая, милая Пен. Как же приятно держать ее за руку. Габриэль не может избавиться от уверенности, что никогда не отпустит эту женщину: она исцелит его, как Лилиан излечила Стратфорда в свое время.
Что плохого в надежде на это? Надежде на то, что Пенелопа захочет остаться с ним? Она, конечно, и сейчас рядом, но лишь потому, что верит в его исцеление – верит больше, чем сам Габриэль. Но даже если и его мечты о Пен ужасны и греховны, он все равно не в состоянии подавить свое желание. Оно сжигает его изнутри.
Вероятно, эти мысли отразились на лице Габриэля, так как Пенелопа смущенно раскраснелась и деликатно вынула руку из его руки.
– Разумеется, это всего лишь первый шаг на пути к твоему исцелению, – сказала она, принявшись возиться с кистями. – Разум человека устроен очень сложно. Может оказаться, что мы нашли далеко не единственную ассоциацию. Например, мне довелось иметь дело с джентльменом, который испытывал жутчайший приступ паники, стоило ему услышать запах пороха или резкий шум. Естественно, мы решили, что все это напоминает ему о поле боя. И стоит ли говорить, что на охоту он больше не ходит.
– И я не хожу, – буркнул Габриэль.
– Да. Но ассоциация может возникнуть и от чего-то совершенно невинного, о чем сразу и не догадаешься – например, от вкуса какого-либо блюда. Я знала человека, которого пробивала дрожь от простой баранины. Мы не сразу поняли, что вкус баранины напоминает ему битву при Фуэнтес-де-Оньоро. Тогда он потерял ногу. Так представь, о чем напоминал ему обыкновенный вкус мяса.
– И он перестал есть баранину? – осведомился Бромвич.
Пенелопа посмотрела на него, не отвлекаясь от чистки кистей.
– Вообще-то нет. – Она улыбнулась. – Видишь ли, ему нравится баранина. И он не смог отказаться от нее. Как только он осознал причину своего недуга, он начал бороться с ним. Конечно, это заняло некоторое время, но зато теперь он может есть любимое блюдо безо всяких проблем.
– Поразительно, – сказал Габриэль совершенно искренне. Подумать только: если он сможет побороть внезапные воспоминания о войне, он изменит к лучшему всю свою жизнь.
Бромвич внимательно посмотрел на прелестное лицо Пенелопы.
– Ты просто чудо, Пен. Как ты вообще додумалась до всего этого?
Она, поморщившись, помотала головой и положила кисти на стол.
– Никакое я не чудо. И не обладаю выдающимся умом. Просто теория ассоциаций заинтересовала меня сразу же, как только я о ней услышала. И, откровенно говоря, я не понимаю и половины из того, что прочла, а с половиной того, что понимаю, я в корне не согласна. – Она вздохнула, застыв на мгновение, словно подбирая слова. – Мне кажется, я уверовала в эту теорию именно благодаря моей наивности. Единственное, где я действительно включала разум и логику, – это сравнение и сопоставление постигнутых мной теорий.
 
Габриэль вздохнул.
– Ты вовсе не наивна. С первого дня нашего знакомства я понял: ты очень проницательна. А способность благодаря своей интуиции достигать таких результатов… Это потрясающе, Пен.
– Ну… – Нахмурившись, Пенелопа глубоко вздохнула и принялась вышагивать по комнате. – Пока мы узнали лишь то, что кроется за твоими приступами головокружения на балах. У нас впереди еще много работы.
Бромвич не стал возвращаться к прежней теме.
– Как я уже говорила, – продолжила Пен, – мы будем искать скрытые ассоциации, которые могут являться причиной других симптомов. Я также хочу выяснить, откуда у тебя боязнь замкнутого пространства. – Она остановилась и посмотрела на Габриэля. – Держу пари, к этому имеют отношение события, которые произошли в промежуток времени, выпавший из твоей памяти, – я говорю о той неделе после битвы при Ватерлоо. Может быть, если мы воскресим те воспоминания, ты перестанешь бояться маленьких темных помещений.
– Это было бы замечательно, – согласился Габриэль. – Просто прекрасно. Однако… – Он сжал руку в кулак так сильно, словно в этот момент ощущал очередной приступ безумия, готовый вот-вот вырваться наружу. – Мне кажется, мы забыли о другой, более важной проблеме.
– Твои приступы.
Бромвич кивнул.
– Я надеюсь, – Пенелопа снова начала шагать, – что они с помешательством вообще ничего общего не имеют, а причиной их является совокупность множества болезненных ассоциаций. Если мы перебьем всех мелких демонов, то найти главное чудовище станет значительно проще.
«Дай-то бог». Надежда и страх переплелись в сознании Габриэля.
– Ты прежде наблюдала подобное?
Пен не вздрогнула, но Габриэль почувствовал ее смущение.
– Как я и говорила, мне не приходилось никогда прежде сталкиваться с подобными приступами.
В ее голосе отчетливо слышалось сожаление. В какой-то момент Бромвич почувствовал, что страх берет верх над надеждой, но, черт бы его побрал, он не позволит себе унывать! Всего лишь несколько дней общения с Пенелопой помогли ему больше, чем месяцы пребывания в Викеринг-плейс; более того, уже несколько лет он не чувствовал себя так хорошо, как сейчас. Если бы от лечения Пен не было никакого толку, это уже как-нибудь проявилось бы. Габриэль вновь потерял бы над собой контроль.
Пенелопа продолжила чистить кисти, а Бромвич встал напротив полотна, всматриваясь в изображение бала. Да, Пен прекрасно передала всю суть, решил он. Яркие чистые краски в виде россыпи точек и цветовые сполохи производили ни с чем не сравнимое впечатление. Стиль Пенелопы не оставлял сомнений: у нее определенно есть талант.
Габриэль знал, что его кузен и Пен познакомились в парке. Оба писали пейзажи, и Майкл, завершив работу, подошел посмотреть на ее холст. Она работала над изображением лондонского дома своей семьи.
Но эта картина написана для него, Габриэля.
– Могу я взять это себе? – спросил он.
Пенелопа окинула его недоуменным взором.
– Как напоминание. О том, что страх ненастоящий, – объяснил Габриэль, употребляя ее же слова.
– Конечно, – улыбнулась она. – Вообще это замечательная идея. Кстати, один из соседей устраивает бал через пару недель. Давай сходим туда вместе? Это прекрасная возможность выяснить, сработал ли наш сегодняшний эксперимент.
Габриэль ощутил приступ тревоги от одной только мысли об этом, однако, понимая, что Пенелопа будет в зале рядом с ним, успокоился.
– Возможно, если ты каждый день будешь видеть эту картину, тебе станет легче. – Пен встала напротив холста. – Видишь, ты в самом центре, вот здесь, – указала она. – Когда смотришь на полотно, старайся концентрироваться на себе, на твоем изображении. Даже если ты почувствуешь прилив страха, не отводи взора от картины и напомни себе, что это не поле боя, что ты в безопасности. Попробуй, если так можно выразиться, приучить свой разум к реальности.