Не проси моей любви (СИ)

"Надо же, правду говорят — за каждой семьей своя трагедия", подумала я. До сегодняшнего дня Вась-васи были для меня полумаргинальной семьей. Такой, еще не совсем край, но уже на грани.
Мы посидели еще немного и увидели, как к дому подъезжают сразу две машины — такси и старенькие жигули.
— О, Степан Дмитрич. Пойду встречу, — солидно произнес Василий, подтянул треники и вышел с кухни.
Меня начала бить нервная дрожь. Недопитый чай пролился на пальцы и я, чертыхнувшись, поставила чашку на стол.
— Стёпа хороший мужик, — утешила меня Василина. — Он все подскажет и расскажет.
Вот только в квартиру Вась-васей вошел не только хороший мужик Стёпа, но и моя несостоявшаяся свекровь. Которая сразу поняла, что полицию мы не вызвали и что этот мужчина в обычной одежде просто участковый.
— Мариночка, — она широко мне улыбнулась, — ну что ты, девочка моя хорошая? Напугалась? Сашенька просто хотел сделать тебе сюрприз! Он тут же мне позвонил и попросил приехать и все-все тебе объяснить. Не будем мешать уважаемым людям и поговорим у тебя в квартире.
Она протянула ко мне руку, по которой тут же получила полотенцем. Это Василина ее хлопнула. А мне… Мне стало немного легче. Я не одна. Удивительно, но я — не одна.
— Сейчас разберемся, кто там что хотел, — обстоятельно произнес Степан Дмитрич и разулся. — Я тут как старый знакомый, но! Подсказать могу.
— Тогда мы не будем мешать встрече, — с нажимом произнесла Ирина Игнатьева. — Марина идем.
— Марина сидеть, — в тон ей отозвалась Василина и добавила, — прости господи, как будто собаку дрессирую.
— И правда, — вздохнула я и, подпихиваемая в спину соседкой, прошла в маленькую и тесную комнатку.
У Вась-васей была такая же студия как и у меня. И, судя по всему, кровать они вынесли на утепленный балкон. Потому что вошли мы в полноценную гостиную. Пусть небольшую, зато уютную.
— Рассказывайте, — Степан Дмитрич уселся на диван и достал блокнот.
— Мой сын…
— Не вы, — отмахнулся он. — Вы.
И шариковой ручкой указал на меня.
Подбадриваемая Вась-васями, свой рассказ я начала с проколотых шин и закончила «подъездным перфомансом».
— Будете писать заявление? — спросил меня участковый.
— Нет! — прерывисто выкрикнула Ирина Игнатьевна. — Что за глупости! Милые бранятся только тешатся. Что там у нее? Синяк на локте, так мужчина сильнее женщины, Сашенька просто боялся, что она упадёт на лестнице.
— От него пахло алкоголем и он забрал мои ключи, — возмутилась я.
Степан Дмитрич нахмурился, черканул что-то в блокноте и спросил:
— Он вам угрожал?
— Не словами, но…
— Вот именно, — воскликнула Ирина Игнатьевна, — он и мне сразу позвонил. Сказал приехать и успокоить! Они же пожениться должны были, — зажурчала она. — А Мариночка взяла и все переиграла. Ей большой начальник на чувства ответил… Впрочем это совершенно не важно, верно? Сашенька просто хотел еще раз поговорить. Он же ее любит. А она вон чего устроила.
— Тогда Марина позвольте подытожить: вам не угрожали, побоев не наносили, личного имущества не отнимали, — задумчиво уточнил Степан Дмитрич.
— Он вытащил мои ключи, — жалко возразила я.
— Из сумочки? — спросил участковый.
— Из руки, — я подняла ладонь.
И все, как по команде уставились на мою абсолютно невредимую руку.
— Все ясно, — произнес Степан Дмитрич.
А я четко осознала — сейчас меня выставят виноватой.
— Вы можете проводить меня до дверей? — глухо попросила я.
— Не стоит утруждаться, — тут же влезла Ирина Игнатьевна, — я сама…
— Я не пущу вас в свой дом, — вскинулась я. — Чтобы вы тут ни говорили, но я знаю правду. Он тащил меня в мою же квартиру, и чтобы он там со мной сделал — неизвестно!
Я повернулась к участковому:
— Вначале они хотели денег за отмену свадьбы…
— Она наговаривает, — возмутилась Ирина Игнатьевна.
Но на это у меня был ответ:
— Есть письмо с отсканированными чеками и итоговой суммой, которую они с меня хотят. А так же Александр признал, что это он проколол шины у моей машины. И я найду видеозапись — на парковке было достаточно машин с видеорегистраторами!
 
Меня охватила какая-то лютая злость. Я представила, что живу в постоянном страхе. Что возвращаюсь домой оглядываясь и сжимая в потных ладошках газовый баллончик. Ну уж нет! Это не жизнь, а существование!
— Не надо так нервничать, — спокойно ответил Степан Дмитрич. — Мы не на допросе и вообще, все это — лишь беседа старых знакомых. Я просто хочу сказать, что подъездный инцидент доказать будет практически невозможно. Но! Вы совершенно верно сказали о видеорегистраторах. Вот за это вашего бывшего ухажера можно будет привлечь. Или договориться, что он обязуется забыть ваш адрес и выплатить компенсацию за порчу имущества, а вы не будете обращаться в соответствующие органы.
— Марина, не смей ничего писать, — отчеканила бледная Ирина Игнатьевна. — Не смей портить моему мальчику жизнь! Ты разрушила все, что я создавала долгие годы! Все испортила! Ты не имеешь права добивать его!
Степан Дмитрич посмотрел на меня, оценил мое состояние и вдумчиво сказал:
— Я бы не советовал вам, Марина, о чем-либо договариваться с…
— Ириной Игнатьевной, — подсказала я.
— С Ириной Игнатьевной. По крайней мере наедине. А вы, Ирина Игнатьевна, если желаете сыну добра, то расскажете все как есть.
Он вложил ручку в блокнот и, закрыв его, внимательно посмотрел на мать Сашки. Та, подарив мне тяжелый взгляд, процедила:
— Хорошо. Это, в принципе, не тайна. У Сашеньки есть небольшое психическое расстройство…
Только матушкино воспитание и папины нотации не позволили мне возмущенно заорать «Что?!» Не тайна?! Только вот почему я об этом ничего не знала?!
— Я не буду вдаваться в детали, — Ирина Игнатьевна всплеснула руками, — ничего серьезного. Он просто должен принимать таблетки. На пятом курсе Сашенька влюбился в эту вот вертихвостку. Она висла на нем как мартышка, прости господи. А после исчезла! Тогда у Сашеньки случилось обострение и ему пришлось даже, м-м-м, поехать в санаторий. Полгода назад они случайно встретились, и Саша сделал все, чтобы начать с ней полноценные здоровые отношения. А после она все разрушила! И теперь он вновь перестал пить таблетки! Он сказал, что не видит смысла травить себя химией, если это все равно ничего не меняет — он не нужен любимой женщине нормальным, значит, она оценит его ненормальным.
В комнате повисла тишина. Меня продрал мороз и я, невольно поежившись, тихо-тихо выдохнула:
— А почему нельзя было об этом сказать? До того, как все зашло слишком далеко?
— В наше время у людей слишком много предрассудков, — поджала губа Ирина Игнатьевна. — Мой сын совершенно нормальный.
— Пока пьет таблетки, — кивнула я. — А за что его упекли в больницу?
— В санаторий, — дрогнувшим голосом поправила Ирина Игнатьевна. — Это неважно. Та девица сама виновата, она играла чувствами моего сына. Никакой мужчина этого бы не потерпел!
— Ирина Игнатьевна, — я подалась вперед, — если ваш сын хотя бы попробует, хотя бы подумает о том, чтобы что-то со мной сделать — я его засужу. Я сегодня же, сейчас же, позвоню отцу. Да, он иностранец. Но! Он профессор в университете и замолчать историю не получится.
И, переведя взгляд на руки Ирины Игнатьевны, я так же выразительно добавила:
— Он не только профессор.
Женщина поспешно прикрыла ладонью браслет:
— Не понимаю, о чем ты.
— Да нет, явно понимаете, — сощурилась я. — Амулетами балуетесь.
— Все, что от тебя требовалось — стать хорошей любящей женой, — скривилась Ирина Игнатьевна, игнорируя мои слова об амулетах. — Я поговорю с Сашенькой.
И тут Василина, с хорошим чувством момента, с интересом уточнила:
— Так это, бывший твой, псих, что ли?
— Не смейте так говорить о моем сыне! Это всего лишь небольшая проблема…
— Небольшая проблема решается психологом, а если человек без таблеток не может вести себя адекватно — это большая проблема, — хмуро произнес Степан Дмитрич. — Я буду держать ситуацию под контролем.