Хэлло, дорогая (СИ)

Она должна увидеть Гвенет и помочь мужчине, которого не просто полюбила. Он прошёл сквозь неё, обогрел и дал то, что другие давно украли, и заставил Конни снова быть собой одним только своим присутствием.
Конни не позволила бы никому отнять его теперь, когда она снова поняла, что такое — быть живой и полюбить кого-то безотчётно сильно, удивительно быстро и до необъяснимого крепко. А если он скажет, что её чувство ему не откликается, что ж.
Конни знала, что это будет ложью. Но больше она никому не позволяла себе лгать.
Даже Хэлу.
— Сюда, пожалуйста, — кратко сказала Марджери и толкнула перед собой высокие двойные двери.
До того они шли по длинному коридору, минуя одну дверь за другой. Возле некоторых стояли инвалидные кресла и медицинские каталки, на которых в больницах по пациентам развозят лекарственные препараты — здесь были такие же. Иногда Конни слышала чей-то сухой заливистый кашель, или бормотание за дверью, или тихие голоса в угасающем лабиринте коридоров, ведущих вглубь пансиона. Чем дальше шла Констанс, тем лучше понимала, что это было за место. Серединка на половинку между домом и похоронным бюро, где она попрощалась с мамой навсегда. Пыльная, брошенная всеми, неустроенная и неуютная станция, где старики в мнимом порядке и под наблюдением безразличного к их радостям и горестям персонала медленно угасали вдали от близких, и тем было проще вычеркнуть их из своих жизней не резко, а постепенно. Совсем как Гарри Мун, её отец, вычеркнул из своей — Конни.
Ведь для этого не обязательно отправить человека в приют или в закрытую лечебницу. Даже соседней комнаты будет достаточно.
Когда по спине Конни от этой мысли пробежал холодок, Марджери привела её в большой общий зал, залитый неожиданно приятным, тёплым солнечным светом. Здесь отдыхали некоторые старики. Единой формы у них не было, и это заставило Конни с облегчением выдохнуть. Одетые каждый в своё, они занимались, кто чем — чтением книг и газет, просмотром телевизора, игрой в шахматы — почти не обратив на посетительницу никакого внимания. Стены, выкрашенные бледно-зелёным цветом, контрастировали с розовой формой пары других сотрудников, находившихся в зале. Ещё одна девушка, тоже рыжая, почти как Конни, и совсем молодая, заложив руки за спину, стояла близ кресла, в котором сидела худосочная, невысокая и весьма прямая пожилая женщина, которую милой старушкой не повернулся бы назвать язык. Конни увидела её сперва только в профиль, но узнала по чертам лица, по цвету кожи и тёмных волос с проседью — явно крашенных. С волнением, теснившим грудь, Конни, вцепившись в сумочку и корзинку, подошла к ней и остановилась чуть поодаль от Марджери, а когда женщина подняла неожиданно холодный, пронзительный взгляд, остолбенела.
Сомнений не осталось. Это была она — та леди со свадебной фотографии матери и отца с подписью на обратной стороне. Её двоюродная бабушка. Гвенет Оуэн.
Гвенет взглянула на Конни и переменилась в лице. Она сжала в пальцах канву и иголку, потом сняла очки с переносицы, не найдясь, что сказать. Констанс вспомнила слова Хэла: мама любит сидеть у окна, любоваться на деревья и вышивать.
Что ж, хотя бы здесь он сказал правду.
— У вас всё будет в порядке? — с подозрением уточнила Марджери, поглядев на миссис Оуэн, а затем — на девушку за её плечом.
Та кивнула:
— Да, всё нормально. Иди, иди, я за ней присмотрю. Не в первый раз уже.
Конни едва совладала с собой, чтобы не поморщиться. Она говорит так, словно Гвенет Оуэн — старая маразматичка, и сама за себя ответить не может.
Но миссис Оуэн, прочистив горло и коснувшись морщинистой, дряблой шеи рукой, недобро дёрнула верхней губой и произнесла:
— Всё более чем в порядке, Джой, ты тоже можешь быть свободна.
— Я всё-таки лучше останусь и буду неподалёку, Гвенет, — снисходительно улыбнулась та, и Конни с ещё большей неприязнью взглянула на неё. — Если вы не будете против.
— Я буду, — решительно сказала Гвенет Оуэн и нахмурилась. — А эти цветы, дорогая, ты принесла мне?
Конни кивнула, замялась. Затем нерешительно протянула корзинку своей последней близкой родственнице со стороны матери, но удивилась, потому что Гвенет не приняла подарок. Потерев друг о друга сухие ладони, она попросила Джой:
 
— Будь добра, поставь их ко мне в комнату на тумбочку. Нет, нет, впрочем, лучше на окно. Они же пахнут. Боюсь, у меня разовьётся мигрень, если они будут постоянно у меня под носом. И кстати, из корзинки их лучше вынуть и сразу убрать в вазу, иначе они засохнут.
— Думаю, у них там есть губка с водой.
— Я знаю, что такое губка с водой, Джой, — холодно и резко сказала миссис Оуэн. — Я занималась цветами сорок два года. Ты столько не живёшь, сколько я вот этими руками выращивала цветы в саду у дома. Так что будь добра, вынь их из корзинки и поставь в самую обычную вазу, в воду комнатной температуры, и не обрезай стебли — я сделаю это сама.
«Она и не подумала бы их обрезать, даже если бы её об этом попросили» — подумала Конни.
— Хорошо, Гвенет, — улыбнулась Джой, но сухо, без тепла и без душевности. У неё были не самые белые зубы и не самая приятная улыбка. И почему-то Конни стало ещё больше жаль свою двоюродную бабушку. — В какую из ваз?
— В любую, — холодно отозвалась та, словно у неё в комнате их была целая батарея.
А затем замолчала.
Конни передала Джой букет, но осторожно, так, чтобы не коснуться её руки ненароком — и неприязненно проводила взглядом, когда та быстро пошла к двойным дверям из зала. Когда Конни повернулась к Гвенет, она поняла, что та точно так же смотрит Джой в спину.
— Невоспитанная, ленивая, косная девица, — медленно произнесла она и сощурилась. — И вдобавок, очень любопытная. Какие девушки пошли в наше время? Я наблюдаю за этими маленькими шлюшками, и меня чудовищно возмущает, что таким людям позволяют работать в благотворительности. Это же чистой воды фарс. Думаешь, отчего она так себя ведёт? Разнузданность. Разнузданность и отсутствие воспитания. Впрочем, посмотри на неё, и поймёшь, из какой семьи она вышла. Тут всё просто. Достаточно взглянуть на лицо. Всё в какой-то сыпи, Господи Боже.
Констанс сглотнула комок в горле, почти не слыша, что Гвенет говорит. Она смотрела на неё — на руки, покрытые пигментными пятнами, но всё ещё удивительно ухоженные. На морщинистое, с густыми, тёмными кругами под глазами, лицо. На тонкие, запавшие губы, которые, тем не менее, она покрыла едва заметной телесной помадой. Конни смотрела на неё, а видела свою бабушку, Терезу, с которой она оказалась разлучена смертью.
И маму видела тоже.
Наконец, Гвенет заметила, что Конни слишком тиха. Переведя на неё взгляд, она скупо улыбнулась одними только уголками губ и, указав рукой куда-то в сторону, тихо велела:
— Возьми стул и сядь против меня. Ну-ка, дорогая. Дай я погляжу на тебя получше.
Конни торопливо сделала, как ей сказали, и, опустившись против Гвенет, робко скрестила ноги в лодыжках и сложила руки на коленях, а сумочку поставила возле стула. Гвенет долго-предолго, молча, не обронив ни слова, смотрела на неё, и в глубине её радужки, поблёкшей от возраста, но хранившей тёмно-серый прежний цвет, промелькнул влажный блеск.
— Ты так похожа на свою мать, — сказала она севшим от слёз голосом.
Конни спохватилась и полезла в сумочку, чтобы взять бумажные салфетки, но Гвенет остановила её рукой и молча достала из кармана вязаного жакета аккуратный платок с собственными инициалами, вышитыми в уголке. Затем, промокнув нижние веки с поредевшими ресницами, продолжила:
— Мне так жаль, что это приключилось с Мелиссой, дорогая. Когда это было?
— Четырнадцатого июня две тысячи восемнадцатого, — хрипло сказала Конни.
— Боже мой, она была ещё слишком молода для этого, — и Гвенет покачала головой, опечаленно поглядев на руки Конни, но она явно видела перед глазами что-то совсем другое. Может, то, что было подвластно только её внутреннему взору. — Лишиться матери в таком возрасте, детка. Крепись.