Хэлло, дорогая (СИ)

— Добрый день. Два билета, — сказал Хэл. Слова были безупречны, холодным тоном можно было топить насмерть.
— С тебя двадцать четыре доллара, братишка, — и это не было дружелюбным. Скорее — маскировкой оскала под панибратство. Вымазывание грязью, чтобы прибить к земле зарвавшегося белого здоровяка с надменным взглядом.
«Братишка» заставил Хэла содрогнуться. Он помедлил, прежде чем коснуться кармана джинсов, где лежал бумажник, и скривил губы, как при глотке во время тошноты. Справившись с собой — желание обойти эту лазурную блядскую конуру и с торца вынести дверку одним ударом, а затем свернуть шею чёрной скотине внутри — стало непереносимым. Хэл смежил веки, ноздри его задрожали. Он чувствовал маслянистый запах кожи этого ублюдка. Его пот. Дешёвые сигареты, которые он курил. Хэл отдал деньги, взял сдачу с блюдечка со щербатыми краями и отошёл от кассы, глядя себе под ноги широко раскрытыми глазами. Джой что-то там говорила, щебетала, что он не должен был за неё платить. Хэл её не слушал.
Запах кожи, какой есть только от чёрных — маслянистый и густой. Мужской терпкий пот. Дешёвый табак. «Братишка. Эй, братишка». Хэл с ужасом начал вспоминать.
В короткой вспышке белого, как молния, воспоминания Хэл с матерью стояли примерно возле такой же кассы, но только это был длинный ряд кассовых окошек на автобусной станции. Мать носила на голове тёмно-синий шёлковый платок в горох, очень изящный, и перчатки, хотя стояла жара. На нём была рубашка в голубую и синюю клетку, в тон её платка, перчаток и туфель с большой золочёной пряжкой. Хэл долго пробыл в очереди. Жара стояла невыносимая. Неподалёку были палатки с дешёвым лимонадом, но мать была против того, чтобы сын глотал эту гадость.
— Я уверена, ты немного потерпишь, — сказала она ему полтора часа назад. Все в это время хотели уехать куда-то. Ходили, словно тени себя, по огромной автобусной станции под грязным куполом крыши, где громко хлопали крыльями голуби, а громкоговоритель громогласно вещал, точно архангел Гавриил при входе в Рай: «Рейс на Миннесоту объявляется в час-двадцать…», «Автобус до Джерси отходит через пятнадцать минут…».
Мама сказала, что нужно терпеть, и Хэл терпел. Он поставил её саквояж на носок собственного кроссовка, потому что мама ненавидела, когда сумки — даже дорожные — ставят на землю. Это значило, что после их возьмут уже грязными в руки. Для Хэла было сродни кощунству бросить рюкзак на пол возле своей парты в классе. Он сглатывал и смотрел на одноклассников, не понимая, почему этих чёртовых грешников дома не лупят линейкой по рукам всякий раз, как они выкидывают такие штуки.
Они ехали не куда-нибудь сегодня, а в Принстон, к дочери его родной тётки, Мелиссе. Хэл никогда прежде её не видел. Не видела и она его. Только знала по фотографии мальчика, на единственном снимке от тётки, который та выслала на Рождество в качестве открытки и подписала на обороте: «Дорогим Мелиссе и Гарри с поздравлением от Терезы и Хэла». Помнила, но смутно, белого призрака, застывшего длинной фигурой где-то рядом с сестрой, чужого и потому — неважного и какого-то нереального. А ведь он был ей двоюродным братом.
Но мальчик вырос, ему в июле исполнилось шестнадцать, и вот он стоял с матерью в очереди на автобусной станции, мучимый жаждой и тошнотой. Вчера мать узнала, что он ходил на школьной экскурсии в кафе вместе с остальными ребятами и в полной панике промыла ему желудок.
Хэл понимал, что после такого ему лучше отлежаться.
(она навалилась сверху, заставила его упасть на колени в идеально чистой уборной, так низко к унитазу, что он почти касался стульчака подбородком, и, когда он отказался совать два пальца в рот, засунула их сама силой, ухватив его одной рукой за нижнюю челюсть, а другой проникнув до нёбного язычка. Потом, когда он сблевал в первый раз, стало легче. Всё вокруг и так было мерзким. Хэла от всего тошнило. Поэтому он просто коротко застонал, когда она зажала ему, ошеломлённому, нос и влила в полураскрытый рот стакан холодной воды. Его вывернуло наизнанку сразу же).
 
Мать не собиралась отменять поездку. Она была в какой-то степени одержима ею. Ждала всё лето и весь октябрь, и когда Мелисса позвонила («Девочка, двадцать один дюйм, семь фунтов, четыре унции!»), сразу купила билеты, а до того неделю ездила по магазинам в поисках подходящего подарка для любимой племянницы, только что ставшей мамой. Затем, в день поездки, миссис Оуэн сгрузила багаж сыну в руки, надела свой дорожный костюм в клетку и повязала на голову платок. Хэл должен быть в порядке, потому что она так хотела. И это было непререкаемым в их доме. Если она так хотела — значит, так хотел сам Иисус, очевидно, он же согласовывал с ней Свою волю. Хэл в это верил свято и не смел думать иначе. Хотя чувствовал, что терпения в нём осталось на пол-мизинца.
— Хэл, — позвала мать откуда-то издалека. А он зачарованно смотрел на коричневый кожаный саквояж, пытаясь сосредоточиться на рисунке под крокодила. Разумеется, саквояж был сделан из кожзаменителя, пусть и качественного — за стоящую кожу пришлось бы отстегнуть кругленькую сумму, но мама всегда говорила: заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами. Хэл крепко сжал ручки саквояжа потными дрожащими пальцами. Ему было нехорошо. — Хэл!
Очень нехорошо.
Она легонько толкнула его в плечо, хотя сама скоро едва бы до этого плеча достала. В шестнадцать Хэл вымахал неожиданно и очень быстро. Мать не раз говорила ему, что всё, что он получает из питания, идёт, увы, в рост, но не в мозг. Хэл смиренно и дурашливо улыбался. Он не смел возражать.
— Хэл, очнись уже! Наша очередь. — Она шагнула к кассе, Хэл — тоже. Он подтащился ближе и лёг локтем на стойку. С него пот лил градом, с лица можно было пить. Мать недовольно покосилась. Хэл выпрямился.
— Доброго дня, мэм, — сказал кассир в окошке за мутным стеклом. Он был чёрным, как безлунная ночь, с чёрными же блестящими глазами и чёрными с проседью волосами.
— Доброго дня. Нам два билета до Принстона на ближайший рейс.
— Хм, что ж. На ближайший? — он пожевал губами, посмотрел на расписание под стеклом. — Ближайший… да, мэм, вам крупно везёт. Всего через четверть часа будет рейс от «Грейхаунд».
— Четверть часа, замечательно.
— Билет на багаж?
— У нас только одна небольшая сумка. Хэл, покажи, будь любезен.
Он слышал всё как сквозь вату, но единственное, чего хотел бы — доползти до ближайшей скамейки и, распластавшись по ней, как библейский змей по ветви перводрева, закрыть глаза и забыться. Он всё прокручивал в голове вчерашний день и то, как на той экскурсии он был словно околдован.
Какого чёрта он пошёл туда, куда ему было нельзя?! Он должен был вернуться домой к четырём. Он должен был открыть дверь своим ключом, зайти, повесить ключ на гвоздик и помочь матери с уборкой, или с готовкой, или один дьявол знает, с чем ещё, а вместо того она щёлкнула пальцами, и он потащился за ней в кафе. Сказала бы — и он бы в ад за ней спустился. И в какой момент он заметил её? Когда? Хэл легко мог бы назвать его. Он прокручивал его всю ночь в памяти, лёжа без сна у себя в комнате, и смотрел в потолок, глядя, как микроскопические частички пыли кружат в плавном танце перед глазами.
— Эй, братишка? — позвал его кто-то.
Но он был уже далеко от автобусной станции.
Музей Моррисона, белый дом в три этажа с колоннами в колониальном стиле. Хэл стоял где-то позади всех, глядя на экспозицию местных минералов и медовый прозрачный янтарь под стеклом с крохотными скелетиками птиц и ископаемых динозавров внутри — поразительные находки. Хэл — один из самых высоких парней в их школе, поэтому ему было видно издалека. А она была у самого стекла, перешёптывалась с подружками. Девчонки шумно прыскали, перебивали своим смехом и своими улыбками мисс Кирби, их учительницу. Хэл взглянул на темноволосую девушку лишь раз, просто чтобы знать, от кого столько шума. И мир стал зыбким, как если смотреть на всё с разогнавшихся качелей. Сплошь мешанина из цветов и размытых предметов.