Разночинец (СИ)
Потом изобразил целование правой кисти, и получил, как ни странно, вовсе не порицание, что лишил человека, хоть и заблудшего, жизни, а одобрение, что не побоялся пожертвовать собой ради общего блага, выйдя на схватку против заведомо более сильного соперника. Если меня все же за вчерашнее привлекут, я знаю, кого в адвокаты позвать.
Впрочем, я получил задание прочитать по двадцать раз «Отче наш» и «Богородице, дево, радуйся». Хорошо хоть Макарий не спросил, знаю ли я тексты. Потому что первую через пень-колоду изобразил бы, а вот чему там должна радоваться богородица — убейте, не знаю. Тем более, что никаких видеоотчетов от меня не потребовали, так что через врем можно просто сказать, что уже всё, отчитал.
Ефим сидел на завалинке и играл с Саввой. Парень уже вне опасности, ожоги заживают, вот только слабый пока, и головные боли беспокоят. Всё от того, что надышался угаром. Помню, что-то там с кровью происходит, и пока новая не образуется, так и будет страдать.
— Садись, Семён, — пригласил меня здоровяк. — Представляешь, радость у нас. Барыня Анна Алексеевна берет трех пацанов из погорельцев в воспитанники, и Савву с ними. Будет жить у нее, учиться. Мне-то пока... самому бы... — он помолчал, потом наклонился поближе, и тихо, почти скороговоркой, сказал: — Бежать нам надо! Я по ночи не приметил, а утром рассмотрел. Сашку Глаза ты порешил! А он не сам, над ним такие, брат, что и думать страшно! Порежут и тебя, и меня для порядку, да и всё!
— А тебя за что?
— Так разбирать не будут, сторожили мы вдвоем.
Глава 4
Хорошо сказать: бежать! А куда? Как? Ни денег, ни документов. Это в импровизированной больнице я известная личность. А за ее пределами – ноль! Даже хуже: подозрительный чужак. Эх, Рассея! Без бумажки ты букашка, да и с бумажкою ничто. Зато Ничто обумажненное, имеющее право на пребывание и даже в известных границах на передвижение!
После ночного приключения что-то я немного не в адеквате, а потому лучше со своей проблемой обратиться к доктору Бредневу. Тот местный, лучше разбирается в нынешних реалиях. А то имея представление «как нужно» родом из XXI века можно такое наворотить! Нафиг, нафиг!
Антон Герасимович, несмотря на занятость, уделил мне толику своего времени и внимательно выслушал.
– Возможно Ефим и прав, Семен Семенович, когда утверждает, что вам надо покинуть Иркутск. Однако должен сказать, что на территории больницы вы в относительной безопасности… Конечно, дружки этого - Глаза говорите? – вполне могут проникнуть сюда под видом болящего. А там выждать момент, один удар – и дело сделано. Есть среди этой публики умельцы. Я уж не первый год в Иркутске, приходилось освидетельствовать разные случаи. Но если сторожиться, всё не выглядит так страшно. Хотя Ефиму может быть и видней. Он с этой публикой, как я понял, почаще моего сталкивался. А, кстати, где он сам? – встрепенулся неожиданно доктор.
– Пошел поспрашивать в городе, да порыться у себя на пепелище. Может что уцелело, что можно продать или в дороге пригодится.
– Это он зря, – покачал головой Бреднев и вздохнул. – Будем надеяться, что обойдется. А вы, Семен Семенович, берите винтовку, заступайте на пост, да никого к себе не подпускайте. Даже если это безобидный мальчонка или старичок. А я подумаю, как вашему делу помочь. Есть у меня знакомец, который в подобных ситуациях лучше меня разбирается.
Ефим вернулся ещё засветло. За спиной набитая котомка, с привязанным котелком, на поясе нож, на груди патронташ через плечо, на плече сразу два ружья, в руках огромный мешок с подпалинами и прорехами, в одну из которых свесился рукав тулупа. Прям: к походу и бою готов!
Я в это время стоял на посту. И когда Севостьянов, сложив добро чуть в сторонке, с оружием в руках подошел ко мне, я смог рассмотреть что же он принёс поближе. Одно из ружей было привычной двустволкой, правда с обгоревшим ложем и небольшой вмятиной на одном из стволов. Вторым – однозарядный карамультук непонятной системы, но вполне приличного вида.
С разрешения Ефима я взял дульнозарядку и разглядел её повнимательней. Во-первых, это оказался капсульный штуцер с хорошо различимыми нарезами, калибром поменьше той винтовки, с которой они охраняли двор. На правой стенке ствольной коробки чеканная надпись «Menteler Zug». Я и не слыхивал о таких ружьях. Сверху на стволе вразброс четыре цифры, единичка, семерка, 287 и 1850. Что они означали – кто его знает. Но если 1850 это год выпуска, то не такое и древнее ружьецо. А еще крошечный крестик: то ли швейцарский герб, то ли какая-то техническая метка.
– Есть пулелейка и все приспособы, – довольно пророкотал Ефим. – Надо только капсюли прикупить, да пороху. Так-то они есть, но маловато. А так, целкий штуцер и не лягается.
– А ну-ка, – послышался из-за спины голос Бреднева. – Что это у тебя? Никак федуловский Новотный?
Ефим явственно смутился, а я переспросил, услышав незнакомое слово:
– Новотный?
Доктор тем временем принял из рук Севостьянова двустволку и принялся её рассматривать.
–Да, – с сожалением время спустя произнес Бреднев. – Было ружьё всем на зависть, а теперь только что на стенку повесить в память, сколько всего погибло ценного на пожаре. Ложе, допустим, и заменить можно. А стволы менять, и чтобы непременно на Новотны, это проще новое заказать. И ждать меньше, и по цене не намного дороже выйдет. А Новотны, молодой человек, это фамилия оружейного мастера.
Коль ружьё бьёт на полсотни
Или больше саженей,
Это значит у Новотны
Сотворён феномен сей.
– Я у ребятенков купил за полтину, – виновато проговорил Ефим, опасаясь, что его обвинять в воровстве.
– За полтину, – хмыкнул доктор. – Не переживай, мастер Федулов, говорят, сгорел, когда взорвался винокуренный завод. А семьи у него не было, значит и близких наследников нет. А судя по ружью – и двор его сгорел.
Мне на мгновение почудилось, что Ефим аж задеревенел, но через миг он расслабился, и я с облегчением перевел дух. Но в памяти остались языки дымного пламени и безуминка в глазах Севостьянова.
– Предлагал я Афанасию Маркелычу продать ружье, – продолжал тем временем Бреднев. – Или обменять его на любое из моих. Отказался, – и тут же сменил тему. – Я домой, а вы постарайтесь сегодняшнюю ночь обойтись без стрельбы.
«Однако они толстокожие в этом времени», – подумал я. – «Пол города в пепел, сколько угорело, сколько обожглось, сколько добра погибло! А им хоть бы что; уникальное ружье обсуждают».
А вот у меня от попадания, да после пожара и прочего приключалова, явное раздвоение личности. Вот с одной стороны я Семен Семенович, и что-то делаю, что-то кому-то отвечаю, а с другой где то глубоко прежний Ярик тем временем бьётся в припадке, не зная чему отдать предпочтение: очередному приступу панической атаки или полноценной истерике.
Кажется я сошел с ума. Какая досада!
К чёрту! Как там говорила небезызвестная дамочка? «Я подумаю об этом завтра». А сейчас надо заступать на пост. Кстати… С этой двустволки Новотного вполне можно сделать обрез. Дешево и сердито! Надо бы Ефиму сказать, пусть займется, как выпадет свободная минута.
***
Утром Бреднев приехал на дрожках, управляемых чиновником в мундире.
– Их высокоблагородие господин Гловачевский, из Медицинского Управления военного округа! – склонившись в поклоне с огромным пиететом в голосе прошептал стоящий рядом санитар.
Не хухры-мухры. Высокоблагородие. Он как все кланяются! Будем знать. А то я в местных погонах-эполетах-петлицах, титулах и званиях ни в зуб ногой. Прямо удивительно, что меня как англицкого шпиона до сих пор не разоблачили: этого не знаю, того сроду не ведал. Учить, читать в художественных и научных трудах - это одно. А вот так, чтобы нужное прям отскакивало от зубов… Для этого школьным историком мало быть. Да и какой из меня, будем честно говорить, историк? Спасает только то, что не только я в неадеквате, но и все после пожара в растрепанных чувствах.