Разночинец (СИ)

– Ландон из зе капитал оф Грейт Британ. Прошу прощения, Николай Дмитриевич, но если вы хотите у меня что-то узнать, вам лучше говорить по-русски.
– Вот как… – повторил он. – Что ж, как скажете, Семён Семёнович. Больше всего мне интересно, откуда вы взялись в Иркутске. Не просветите вашего покорного слугу?
  
Глава 15
 
— Лежу на нарах, как король на именинах, и табачку мечтаю раскурить…
Я сидел за столом и мастерил из бумаги очередную поделку, тихонько напевая себе под нос, когда мое внимание привлек звук открывающегося смотрового окошка в двери. Обед прошел, до ужина еще не скоро, значит посетитель. Но прежде чем запустить кого-либо в камеру, надзиратель должен убедиться чем занят заключенный. А вон и знакомое усатое лицо в окошке. Загремели ключи и дверь мягко отворилась.
Как и ожидалось, посетителем оказался крепостной ревизор Лев Сергеевич, он же Левон Саркисович Ахвердов, который ко мне заходил, как только у него выпадала свободная минутка. Заходил не по делу, а побеседовать о том о сем, поиграть в шахматы, иногда выпить чай. В таком случае он приносил с собой сбитенник, по виду тот же самовар, но с ручкой для удобства переноски.
— Добрый день, Семен Семенович! Чем это тут занимаешься?
— Барев дзес, Левон Саркисович!
— Барев, Симон-джан!
Ахвердов был пожилой мужчина, обладающий типичной кавказской внешностью, что подчеркивала длинная черная борода и черкеска, опоясанная серебряным поясом, на котором не хватало для полноты картины только кинжала-кама. Все крепостные служащие и редкие посетители, в основном жандармы и полицейские следователи, с которыми мне довелось пересечься, все без исключения были обмундированы в соответствующую форму. И только крепостной ревизор щеголял в черкеске. Впрочем, я уже знал, что на вошедшем не черкеска, а чуха, на которой не газыри, а пампштакал — и никак иначе!
Справедливости ради следует сказать, что в своей черкеске Ахвердов появлялся только тогда, когда начальство изволило отдыхать. В этом Левон Саркисович обладал исключительным чутьем. Днем, по делам, по всей видимости ходил в мундире без знаков различия. Правда вместо форменных сапог — в мягких сапожках-ичигах. Таким я его увидел в нашу первую встречу.
Простые надзиратели и дежурные офицеры старика побаивались и предпочитали с вредным ревизором не связываться. Я имел возможность в первые дни заключения послушать, как он изводит придирками не только нижних чинов, но и обер-офицеров. Благо рядом с моей камерой находилась то ли каптерка, то ли какая-то кладовка, благодаря чему я и стал невольным слушателем проводимой ревизии.
Но в отношении меня Ахвердов проявлял себя как внимательный слушатель и интересный собеседник. Не знаю даже, что больше меня привлекало в нем. А самое главное он не проявлял ненужного интереса к моему прошлому, не задавал неудобных вопросов. Все свою въедливость и недоверчивость Лев Сергеевич тратил исключительно в служебных целях. А все службы это был удивительно тактичный человек.
Впрочем, в беседах со стариком я не стал делать секрета из своих приключений. Тем более, что жандармы и так выудили из меня практически всё. Кроме моего попадания из другого времени.
— Что это ты мастеришь? — Ахвердов поставил на стол самовар и принялся рассматривать бумажные фигурки на столе.
— Оригами, — ухмыльнулся я. — Помните, в прошлый раз вы просили сделать бумажный самолетик, подобный тому, что я продемонстрировал капитану Наумову? В детстве мы мастерили и более сложные модели, вот пытаюсь вспомнить.
— Что-то вот это не похоже, чтобы могло летать, — посетитель показал на одну из фигурок.
— Это лягушка, Лев Сергеевич. Если нажать вот так, она прыгнет.
Я нажал пальцем, и бумажный лягушонок действительно прыгнул.
— А что такое, упомянутое вами аригами, Семен Семенович?
— Оригами. Это японское искусство складывания фигурок из бумаги. Японцы, например, верят, что если загадать желание и сложить тысячу фигурок бумажных журавлей-цуру, то желание исполнится.
 
— Вы просто кладезь самых неожиданных знаний, Семен Семенович.
— Решил немного отвлечься от написания романа. Перемена занятия — лучший отдых. Вот только не могу вспомнить, как складывать более сложный самолет.
— И как продвигается роман? Можно уже читать новую главу? — Ахвердов принес с полки две кружки и наполнил их крепким ароматным чаем.
— Увы, в голове сюжет складывается куда быстрее, чем ложится на бумагу. Черновик главы — вот он.
Лев Сергеевич протянул мне кружку с напитком и только после этого взял в руки верхний из дюжины листов бумаги, исписанных размашистыми строчками и лежащих с краю стола.
— Хочу отметить, Семен Семенович, что почерк ваш становится из недели в неделю все лучше. Чего не скажешь о грамотности.
— Не все сразу. Еще пара лет заключения и смогу зарабатывать переписыванием бумаг, как Акакий Акакиевич.
— Акакий Акакиевич Башмачников, если помните, был титулярный советник.
— Вы же знаете, Лев Сергеевич, какая дырявая моя память. Тут помню, тут не помню. Титулярный советник это вроде что-то типа штабс-капитана или капитана в армии? И какое нынче жалование у титулярного советника?
— Около трехсот рублей кредитными билетами в год. Может чуть больше. Плюс доплаты в зависимости от выслуги, места, наград. Во времена Гоголя жалование было хоть и меньше, да серебро дороже, да и цены на прожитье божеские.
— Сто пятьдесят рублей за шинель, — усмехнулся я.
— Шинель да мундир тогда были дороже, — признал армянин. — Мой дядя в чине коллежского регистратора получал двести двадцать рублей ассигнациями в год, да столько же как выездной гайдук генерала Багратиона, Петра Романовича.
— Как это, чиновник и вдруг выездной гайдук? — удивился я.
— В те года многие чиновники совмещали службу с подработкой швейцарами, лакеями, кучерами. Дядя был бравый мужчина, и Петр Романович его приметил, когда еще был поручиком. И брал его с собой даже в заграничные поездки. Считай десять лет дядя прокатался по заграницам, с сохранением оклада и старшинства по службе. А потом совместительство запретили, и дядя уволился со службы.
Мне подумалось, что каждый день в прошлом добавляет что-то новое в копилку знаний, чего не вычитаешь в учебниках истории.
— Раз речь о чиновниках и переписке… Помните вы просили по возможности узнать о судьбе Ефима Севостьянова, задержанного вместе с вами? Я писал знакомцу в Иркутске и получил ответ.
— У вас, Лев Сергеевич, везде знакомцы…
— Важные друзья — для важных дел, говорил Грациан Бальтазар. Ну а приятели для повседневных. Так вот, мой давний приятель, которого забросило в Сибирь, написал мне, что Ефим ваш под арестом не задержался. Там скользкий момент был с хищением им старообрядческой книги псалмов, но к счастью раскольничьи книги полиция за ценное имущество не считает. Вроде как потерялась она у них. А потому Ефим ныне на свободе, хоть и без права выезда из Иркутска. Он сейчас сторожем у статской советницы Морошкиной.
— Анны Алексеевны? — припомнил я.
— Анны Алексеевны. А вы знакомы с госпожой статской советницей?
— Меня представляли ей, когда она посещала больницу, при которой я оказался. У Морошкиной в воспитанниках сын Ефима. Так что я могу быть за него спокоен.
— И еще, может быть вам интересно. Помните вы боялись мести старшего Оченковского? Теперь можете быть покойны. Адам Оченковский представился еще прошлым летом, аккурат сразу после большого иркутского пожара. Сердце, знаете ли.
— Но как же? — я настолько удивился этому известию, что даже не мог подобрать слов.
— Так что вы напрасно покинули Иркутск… куда там не помню вы с кандальными отправились….
— На нас с Ефимов еще иваны охоту могли начать…
— Какие Иваны? — не понял Лев Сергеевич.
— Уголовники в авторитете.
— Уголовные, да в авторитете, — Ахвердов фыркнул как кот, так что даже его усы встопорщились. — Разбойники, они и есть разбойники. Каждый за себя.