Разночинец (СИ)

– Сэргэ.
Обреченности в голосе Ефима могла позавидовать даже девушка. Я оторвал взгляд от искусанной мошкарой спины и повернулся к своему товарищу. 
– Что?
– Сэргэ, говорю, – сказал он, словно это всё объясняло.
– Никогда не слышал, – признался я.
– Инородцы такие столбы по лесам ставят и украшают всяко, вон, вишь, Семен Семеныч, ленты везде. Значицца, священное место это у них, чужакам ходу нет. А мы уже... того-сь.
Я зачем-то посмотрел себе под ноги – не особенно-то мы и наследили, никто не заметит. Потом вспомнил предания про зоркие глаза представителей малочисленных народов России, из-за чего их охотно брали в снайпера в Великую Отечественную – и выбросил из головы идею скрыть наше тут присутствие. 
– Священное или не священное, для нас это не важно, с нами Бог, – я на всякий случай перекрестился, и Ефим снова повторил мои движения. – К тому же тут женщина в беде, надо бы её спасти...
– Никак не можно, Семен Семёныч! – перебил меня Ефим. – Наказание это, обидятся местные, если мы её от столба отвяжем...
– Ты что, предлагаешь вот так оставить её в этом положении, а самим отправиться дальше? – недоуменно спросил я.
– Ну да, – Ефим кивнул своей огромной головой. – Оставить и отправиться. Нечего в их инородческие дела влезать, мужики рассказывали, как...
– Потом про мужиков поговорим, – оборвал я его воспоминания. – Ты, Фима, как хочешь, а я всё-таки рискну её спасти. Не дело живого человека в смертной опасности оставлять.
Идея Ефима шла вразрез со всем моим воспитанием. Одно дело – пристрелить какого-то вора, про которого через год уже никто не вспомнит – ну если не считать его отца, – и совсем другое – равнодушно смотреть, как вполне здоровую женщину заживо пожирает взбесившаяся сибирская мошка. Я не мог пойти на такое.
Я шагнул к Ефиму и выдернул у него из-за голенища короткий ножик – наше единственное холодное оружие.
– Семён... 
– Никаких Семенов. Либо ты со мной, либо иди с Богом. Я пойму, но обратно не приму, – я был решителен и очень нравился себе.
Хотя явно перебирал с пафосом. 
Ефим не выдержал моего напора. Он виновато склонил голову и глухо сказал:
– С тобой, Семён Семёныч, куды ж я... 
– Вот и замечательно, – я доброжелательно улыбнулся.
***
Когда я обрезал веревку, женщина рухнула на землю без сил. Сколько она тут проторчала? Несколько часов? Ночь – вряд ли, ночью без одежды сейчас замерзнуть до смерти проще пареной репы. Я решил, что её привязали на рассвете, примерно в то время, когда мы в спешке покидали баржу. За какие грехи? У диких племён было множество поводов для подобных экзекуций, я помнил, что такие традиции есть и у бурят, и у негров в Африке, и даже у вполне цивилизованных чехов. Была бы женщина, а повод привязать её к столбу посреди леса всегда найдется. 
Я позвал Ефима, и вдвоем мы сумели усадить женщину. Она всё ещё подвывала, но уже не так безнадежно. Я плеснул ей на спину немного воды и аккуратно растёр по коже; укусов было множество, и наверняка они жутко чесались. Но чесать ей сейчас было нельзя – станет только хуже. Надо перетерпеть. Жаль, что тут ещё не придумали какой-нибудь фенистил... Я натянул накидку на плечи спасенной и наконец посмотрел ей в лицо.
Обычная тунгуска или бурятка – кто их разберет? Круглое лицо, узкие глаза, непременный азиатский эпикантус... тело, насколько я успел разобрать, плотное, крепкое, рост небольшой. Такая среднестатистическая представительница монголоидной расы, ничем не выдающаяся, хотя перед соплеменниками она чем-то выделилась, раз уж её привязали к этому сэргэ. Не красотой же, в самом деле?
– Семён Семёныч, тут ещё и пиво какое-то.
Ефим стоял, нагнувшись, у самого столба, и что-то рассматривал. Я оставил женщину и подошел к нему – небольшой туесок из бересты, потемневший от времени и тяжелых трудов, почти до краев заполненный неаппетитной на вид жидкостью. Я чуть наклонился – да, пивной дух чувствовался. Вместе с миллионом примесей всяких альдегидов, эфиров и кислот, которые человеческому организму точно вредны.
 
– Действительно, – протянул я. – Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд... 
Я поднял с земли веточку и коснулся ею жидкости. Подспудно я ожидал, что жидкость вскипит, а дерево растворится, но ничего подобного не произошло – просто по поверхности пошли круги. 
– Своим идолам подношение сделали? – предположил Ефим.
– Скорее всего... но пить это мы точно не будем, – ответил я. – Хотя в стойбище, думаю, и не такое придется употреблять. Эй, ты!..
Женщина неожиданно для нас обоих оказалась очень шустрой. Прямо из сидячего положения она извернулась, дотянулась до этого туеска – и опрокинула его на землю, накрыв поляну запахом браги. А потом с вызовом посмотрела на нас и что-то сказала. Наверное, язык, на котором она говорила, был тунгусским или бурятским – но я в любом случае ничего не понял. Ефим, судя по всему, тоже, но он пришел в себя быстрее меня.
– Ты зачем это сделала? – с укоризной сказал он, обращаясь к женщине. – Теперь ваши нас точно не простят.
Женщина что-то ответила – и снова на своем.
– Эх, бедолажка, – Ефим сокрушенно покачал головой. – Человеческого-то языка не знаешь, поди? Да не, откуда тебе, наверное, в наших краях и не бы...
Здешний мир взял за правило вторгаться в наши дела неожиданно. На этот раз Ефима прервал не я, а рев кого-то большого и страшного. Мы втроем резко оглянулись. На краю полянки на задних лапах стоял медведь – темно-темно-рыжий, почти черный, в полтора роста среднего человека, с огромными когтями на концах расставленных лап и с клыками, заполняющими всю его огромную пасть. 
Женщина что-то радостно воскликнула и попыталась встать – но ноги её не удержали, и она упала обратно на землю. Я почему-то заметил, что эта неудача как-то чрезвычайно её огорчила – и, кажется, она была готова разрыдаться, как младенец, у которого отняли любимую игрушку. Я не сразу сообразил, что она собиралась сделать – но через мгновение был на сто процентов уверен, что это была попытка принести себя в жертву. Похоже, она оказалась у этого столба вполне добровольно – и собиралась довести свою миссию до конца.
– Семён Семёныч, бечь надо, – откуда-то сзади сказал своим богатырским шёпотом Ефим.
Медведь согласно рыкнул. 
В моей голове спорили друг с другом две идеи, и обе были, несомненно, гениальными – залезть на дерево или притвориться мёртвым. Кажется, про такие способы спасения от медведей я читал в далеком детстве в какой-то сказке. Впрочем, я был уже достаточно взрослым и в сказки не верил. Хоть какое-то подобие веры в этот момент у меня сохранялось лишь в отношении «Кольта», который неведомым образом снова оказался у меня в руке. 
– Ефим, заряди ружье, – сквозь зубы попросил я, не отводя взгляд от медведя.
– Да как же это, Семён Семёныч... это же пукалка против ведмедя...
– Заряди! – рявкнул я – и словно подал медведю сигнал.
Зверь упал на все четыре лапы, прыгнул, оказался прямо передо мной, снова поднялся, расставил верхние лапы – и в этот момент я начал стрелять. Снизу вверх, прямо в плохо защищенное толстой кожей и шерстью горло.
Я читал, что револьверы – неподходящее оружие для медвежьей охоты. Слишком маленький калибр, слишком малая убойная сила пуль. Но всё это имело значение на каких-то серьезных дистанциях – метров десять, двадцать или больше, – на которых плохо подготовленный стрелок и попасть-то в ростовую мишень мог далеко не всегда. У этого «Кольта» калибр превышал десять миллиметров, я стрелял с полутора метров, с испугу моя рука задеревенела, так что все пять пуль попали примерно туда, куда я и хотел.
А потом прямо у меня над ухом прозвучал оглушающий выстрел ружья, и один глаз зверя взорвался красными ошметками. Он всё ещё стоял. Уже не так уверенно, как в начале атаки, его лапы непроизвольно начали опускать вниз – очень медленно, на мой вкус, – а из его горла толчками выходила почти незаметная на его темной шерсти кровь. И он уже не ревел, а сипел.