Знатная леди
Ниниан откланялся, как только ужин закончился; а Лусилла, сохраняя, как ей казалось, высокомерное молчание, которое на самом деле очень походило на обыкновенную детскую обиду, и обнаружив, что никто не обращает на нее ни малейшего внимания, отправилась к себе еще до того как подали чай.
– Очень достойное поведение, нечего сказать! – заявила мисс Фарлоу и захихикала, чем вызвала у мисс Уичвуд немалое раздражение. – Разумеется, я знала, что так и будет, с того самого момента, как только впервые увидела ее. Я с самого начала говорила…
– Мария, вы уже и так сказали больше чем достаточно! – прервала ее мисс Уичвуд. – В том, что Лусилла вела себя так раздраженно, виноваты исключительно вы, и я ничуть не удивилась, что она вышла из себя и нагрубила вам. Нет, не начинайте сначала, потому что у меня уже не хватает терпения выслушивать вас.
Мисс Фарлоу разрыдалась и, всхлипывая, принялась объяснять, что только искренняя привязанность к дорогой Эннис вынудила ее обидеть девушку.
– А вас я совсем не хотела обижать, но видеть, как она злоупотребляет вашим хорошим к ней отношением, было свыше моих сил.
Видя, что Эннис ничуть не смягчилась, леди Уичвуд сочла нужным вмешаться и принялась успокаивать уязвленное самолюбие мисс Фарлоу, в чем преуспела настолько, что та вскоре перестала плакать, приняла из ее рук чашку чая, согласилась с тем, что у нее болит голова, и позволила убедить себя лечь в постель.
– Ты настоящая волшебница, любовь моя! – заявила Эннис после того, как мисс Фарлоу наконец удалилась. – Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна! Я уже была готова устроить ей такой нагоняй, какого она не получала еще ни разу в жизни.
– Да, я заметила, – ответила леди Уичвуд и улыбнулась. – Разумеется, она не должна была говорить Лусилле того, что сказала, но ее нельзя не пожалеть.
– А мне ее ничуть не жалко.
– Ты говоришь так только потому, что она разозлила тебя до крайности. Бедная Мария! Она ужасно ревнует к Лусилле, полагая, что та заняла ее место, а ведь она из тех, кто требует, чтобы ее любили и обожали, – тогда она будет знать, что ее ценят. А когда она думает, что ты любишь Лусиллу больше, чем ее, то начинает ужасно ревновать и говорит всякие глупости, которых на самом деле не имеет в виду.
– Например, что Лусилла злоупотребляет моим расположением.
– Да. Это глупость чистой воды, конечно: Лусилла всего лишь избалованный ребенок. – Она помолчала, после чего с извиняющимся видом добавила: – Ты рассердишься на меня, если я скажу, что мне и впрямь кажется, что ты слишком много ей позволяешь?
– Нет, что ты! – со вздохом ответила Эннис. – Я и сама это понимаю. Видишь ли, тетка держала ее подле себя, не позволяла бывать на вечеринках, заводить друзей по собственному желанию, никуда не пускала одну без гувернантки, и я решила, что постараюсь сделать все, чтобы она забыла о той серой и унылой жизни, которую влачила после смерти матери. Ты не представляешь, какое удовлетворение я испытала, глядя, как она радуется тому, что другие девушки полагают самыми обычными развлечениями! Полагаю, мне следовало бы догадаться, что это немного вскружит ей голову. Ты скажешь, что я могла бы предвидеть и то, что задача опекунства над живой и очень красивой девушкой окажется совсем нелегкой. И теперь я подозреваю, что мистер Карлетон был прав, когда сказал, что я не гожусь для того, чтобы присматривать за его племянницей.
– С его стороны это крайне невежливо и неблагодарно, но, должна признать, я думаю, что он прав. Мне бы очень хотелось, чтобы заботу о ней он поручил кому-либо еще.
– Что ж, ты можешь быть спокойна на этот счет, поскольку именно это он и собирается сделать. Сегодня он приходил сюда для того, чтобы сообщить мне об этом. Лусилле я, правда, еще ничего не говорила. Боюсь, она будет яростно возражать против того, чтобы ее забрали у меня, поэтому я предоставлю право ее дяде сообщить ей эти новости. Если она убежит, что вполне вероятно – она даже может сбежать с Килбрайдом, чтобы тайно обвенчаться с ним, – то пусть ответственность за это несет мистер Карлетон, а не я.
– О, я надеюсь, она не наделает подобных глупостей! – убежденно сказала леди Уичвуд. – Насколько я понимаю, ты не хочешь расставаться с Лусиллой, но подумай о том, дорогая моя, что тебе все равно придется сказать ей «прощай» следующей весной, когда состоится ее дебют в обществе, так что чем дольше она проживет с тобой, тем труднее тебе будет разлучаться с ней. Прошу тебя, только не впадай в уныние, хорошо?
– Боже милостивый, нет, конечно! Я, разумеется, буду скучать по ней, потому что она очень забавная девушка и я привязалась к ней всей душой. Но, говоря по правде, Амабель, задача присматривать за подростком оказалась куда более утомительной и докучливой, чем я полагала вначале. Если мистер Карлетон найдет среди своих родственниц ту, кто не только согласится взять на себя опеку над ней, но и с кем Лусилла будет готова прожить до момента своего выхода в свет, я с радостью передам девушку ее заботам.
Леди Уичвуд более ничего не сказала и вскоре удалилась к себе, заявив на прощание, что, должно быть, в воздухе Бата есть нечто такое, отчего ее постоянно клонит в сон. Эннис и сама последовала ее примеру, но прошло еще немало времени, прежде чем она сумела добраться до постели. Джарби только-только принялась расчесывать ей волосы на ночь, как стук в дверь возвестил о приходе Лусиллы, которая нерешительно застыла на пороге и, запинаясь, проговорила:
– Я пришла… я хотела вам кое-что сказать… но я зайду попозже.
Она явно плакала и, сколь бы нежеланной ни казалась Эннис очередная сцена сегодня, она не смогла оттолкнуть от себя девушку. Улыбнувшись, она протянула ей руку со словами:
– Нет-нет, не уходи! Джарби уже закончила готовить меня ко сну. Благодарю тебя, Джарби. Ты больше мне не понадобишься, поэтому я желаю тебе спокойной ночи.
Джарби удалилась, на прощание строго-настрого наказав девушке не задерживать мисс Эннис до утра:
– Она измучена до смерти, это видно даже постороннему. И в этом нет ничего удивительного. Так развлекаться до упаду в ее-то возрасте!
– В моем возрасте? – в комическом негодовании воскликнула Эннис. – Джарби, как тебе не стыдно! Я еще не превратилась в дряхлую старуху!
– Вы уже достаточно взрослая, чтобы понимать, чем чревато веселье от рассвета до заката, мисс, – неумолимо ответствовала горничная. – Этак скоро люди начнут говорить, что вы превратились в гуляку, которая не знает удержу.
Мисс Уичвуд звонко расхохоталась, отчего ее суровый критик предпочла поскорее покинуть комнату, ворча себе под нос:
– Попомните мои слова!
– Интересно, какое именно из ее слов я должна попомнить? – все еще смеясь, сказала мисс Уичвуд.
– Она имеет в виду, что вы очень устали, сопровождая меня повсюду, но, дорогая мисс Уичвуд, я совсем этого не хотела! – Лусилла всхлипнула.
– Лусилла, гусыня ты этакая! Как ты можешь говорить такие глупости? Ну-ка, скажи, сколько мне, по-твоему, лет? Но будь осторожна, прежде чем ответить, потому что вы с Джарби ведете себя так, словно я уже стою одной ногой в могиле, и, если кто-нибудь посмеет еще раз сказать мне, что я выгляжу усталой, со мной случится настоящая истерика.
Но все было напрасно. Лусилла, у которой детская обида сменилась горьким раскаянием, разрыдалась и не смогла отказать себе в удовольствии излить душу мисс Уичвуд, которая отнюдь не горела желанием выслушивать ее причитания. Прошло много времени, прежде чем ей удалось убедить девушку в том, что в ее невольном срыве повинна не только она сама, но и мисс Фарлоу. Когда же Лусилла уверилась, что, несмотря на достойное сожаления, но вполне объяснимое нарушение строгих правил приличия, в которых была воспитана, она все-таки заслуживает прощения, то впала в другую крайность. Девушка принялась обвинять себя в том, что оказалась настолько неблагодарной, чтобы забыла обо всем, чем она обязана мисс Уичвуд, посмев потребовать, чтобы ее сопроводили на бал-маскарад, и вела себя при этом так, словно родилась в канаве.