Знатная леди

– Довольно! – со смехом воскликнула Эннис. – У них не было ничего, что вызвало бы мое отвращение, но я не почувствовала ни малейшего желания выйти за кого-либо из них замуж. Откровенно говоря, мне не хочется вообще выходить замуж.
– Но, Эннис, каждая женщина должна хотеть выйти замуж! – воскликнула шокированная леди Уичвуд.
– Именно это и подумают те самые люди, о которых ты говорила, когда увидят, что вместо того, чтобы остаться в Твинхеме, я живу в собственном доме! – воскликнула Эннис. – Они сочтут меня эксцентричной. Я стану одной из знаменитостей Бата, как старый генерал Престон или та таинственная особа, что носит обруч под платьем и массу перьев. На меня стану показывать пальцем и…
– Если ты не перестанешь нести этот вздор, я могу не сдержаться и отшлепать тебя, – прервала ее леди Уичвуд. – Не сомневаюсь, что ты привлечешь к себе всеобщее внимание, но уж никак не своей эксцентричностью.
Как выяснилось впоследствии, правы были обе. Эннис имела много знакомых среди жителей Бата, а поблизости от города жили несколько ее близких подруг, у которых она частенько останавливалась, так что в Бат девушка приехала не совсем чужой и незнакомой для его обитателей. То, что она решила покинуть кров своего брата, многие сочли некоторой эксцентричностью, но девушка всегда пользовалась славой крайне независимой молодой особы; в ту пору ей исполнилось двадцать шесть и, поскольку она уже вышла из девического возраста, только самые записные моралисты увидели в таком ее поведении нечто достойное порицания. Помимо независимости, она располагала еще и внушительным состоянием, так что в том, что она воспользовалась всеми его выгодами и преимуществами, не было ничего удивительного. Некоторое изумление вызывал лишь тот факт, что во время первого сезона в Лондоне ее быстренько не окрутил какой-либо джентльмен из тех, что охотятся за невестами, у коих красота и знатность дополняются богатым приданым.
Никто не знал его истинных размеров, но оно было явно велико: ее семья владела Твинхем-Парком на протяжении нескольких поколений; красота же Эннис была выдающейся. Если кое-кто и считал ее чересчур высокой, а кто-то полагал, что красивыми могут быть только брюнетки, то таких критиков нашлось немного. Поклонники, коих у нее сыскалось великое множество, объявили ее самим совершенством, в ней их восхищало все – от копны золотистых волос и до кончиков ногтей. Ее темно-синие глаза всегда полнились таким светом, что это потрясало воображение, а один влюбленный джентльмен поэтического склада уверял, будто их сияние затмевает звезды. Они улыбались, эти глаза, расположенные под изящно изогнутыми бровями, а ее пухлые губы, казалось, были рождены для смеха. Что же до всего остального, то она обладала точеной фигурой, двигалась с поразительной легкостью, одевалась с изысканным вкусом и имела безупречные манеры, что расположило к ней даже таких поборниц нравственности, как престарелая миссис Мандевилль, которая объявила ее «очень милой девушкой, совсем не похожей на вас, пустых и жеманных мисс. Не пойму, почему она до сих пор не замужем?!»
Те, кто был дружен с ее отцом, знали, что он обожал дочь, и полагали, что именно здесь могла крыться причина того, почему она не приняла ни одного из предложений руки и сердца. Ничего удивительного, говорили эти умники, что она переехала жить в Бат теперь, когда он умер: наконец-то она собралась замуж, а скажите, каковы шансы встретить достойного джентльмена в деревенской глуши? Только одна леди увидела в этом нарушение приличий, но, поскольку сама она отличалась завистливым и склочным характером да еще имела на руках двух дочек-дурнушек на выданье, никто не обратил на нее внимания. Кроме того, с мисс Уичвуд жила немолодая кузина, а что может быть приличнее этого?
Итак, сэр Джеффри тоже оказался прав и мог поздравить себя с проявленными предусмотрительностью и умом. Очень скоро он смирился с создавшимся положением и обнаружил, что его отношения с сестрой даже улучшились. Что до мисс Фарлоу, то та никогда в жизни не была так счастлива и не наслаждалась таким комфортом. Ей казалось, что она не сможет в достаточной мере выразить свою благодарность дорогой Эннис, которая не только выплачивала ей щедрое содержание, но и окружила роскошью, начиная с камина в спальне и заканчивая правом пользоваться экипажем, когда ей хотелось прокатиться. Правда, она ни разу не воспользовалась этим разрешением, потому что, по ее мнению, это был бы крайне неблагодарный поступок. К несчастью, переполнявшая ее благодарность доводила мисс Уичвуд до белого каления, поскольку компаньонка без конца суетилась вокруг нее, выполняя совсем необязательные поручения, вызывая ревность верной горничной Эннис мисс Джарби, и развлекая ее, как она надеялась, неистощимым потоком пустой болтовни, как называла это Эннис.
 
Именно этим мисс Фарлоу и занималась на пути из Твинхем-Парка в Бат. Тот факт, что в ответ она получала лишь односложные реплики мисс Уичвуд, ничуть не смущал ее, равно как и не побуждал уменьшить поток своего пустословия. Напротив, она затараторила еще оживленнее, потому что ей показалось, будто ее дорогая мисс Эннис пребывает в несколько подавленном расположении духа, и она сочла своим долгом развеселить ее. Нет ничего удивительного в том, что ей не хочется покидать Твинхем, – мисс Фарроу вполне могла это понять, поскольку и сама испытывала легкую грусть: неделя выдалась такой славной!
– Леди Уичвуд такая милая! – оживленно начала она. – Положительно, так жаль уезжать отсюда, хотя недаром говорят: «В гостях хорошо, а дома лучше». Верно? Теперь будем ожидать Пасхи, когда все они приедут в Кэмден-Плейс. И тогда мы не будем знать, что делать с этими славными детками, не правда ли, Эннис?
– Не думаю, что они доставят мне какие-либо неудобства, – со слабой улыбкой отозвалась Эннис. – И Джарби тоже, полагаю, – сказала она, насмешливо глядя на свою горничную, восседавшую на переднем сиденье и крепко державшую на угловатых коленках шкатулку с драгоценностями своей хозяйки. – Первая же встреча маленького Тома с Джарби едва не стала и последней, честное слово, Мария! Пожалуй, если бы я не вошла в комнату в тот самый момент, она бы отшлепала его, и он того заслуживал. Правда, Джарби?
Гувернантка строго ответила:
– Искушение было велико, мисс Эннис, но Господь дал мне силы устоять перед происками дьявола.
– О нет, разве Господь дал тебе силы? – поинтересовалась Эннис, лукаво глядя на нее. – Я бы сказала, что малыша спасло мое вмешательство.
– Бедняжка! – снисходительно сказала мисс Фарлоу. – Такой отважный и шустрый! А какие смешные вещи он говорит! По-моему, я еще никогда не видела такого храброго ребенка. И ваша славненькая крестная доченька тоже, Эннис.
– Боюсь, бесполезно ожидать от меня восторгов в отношении маленьких детей, – с извиняющимся видом сообщила Эннис. – Полагаю, они понравятся мне больше, когда подрастут. А пока я предоставляю их маме и вам нежно любить и баловать обоих.
Мисс Фарлоу поняла, что дорогую Эннис мучает головная боль, чем только и могло объясняться отсутствие интереса к племяннику и племяннице. Она сказала:
– Почему вы позволяете мне болтать без умолку, когда я уверена, что у вас болит голова? Это не то отношение, которого я заслуживаю. Потому как ничто так не действует на нервы, как необходимость выслушивать досужую болтовню, хотя мы с вами не сидим у камина, пусть даже горячий кирпич у меня под ногами согревает меня, как гренку, когда неважно себя чувствуешь. И я ничуть не удивлюсь, дорогая моя, если голова разболелась у вас от погоды, потому что у меня, например, от холодного ветра часто случаются судороги, а сегодня ветер очень холодный, хотя мы и не чувствуем его в таком экипаже: самом удобном и красивом, на мой взгляд, какой только можно себе представить, но здесь просто обязаны быть сквозняки. И не следует забывать о том, что вы несколько минут разговаривали с сэром Джеффри, прежде чем сесть в него. Именно с этого все и началось, можете не сомневаться! Полагаю, все пройдет, как только вы снова окажетесь дома, а пока я не стану донимать вас своими разговорами. Вы уверены, что вам не холодно? Позвольте предложить вам свою шаль, чтобы прикрыть голову. А Джарби или я подержим вашу шляпку. Так, а куда же я сунула свою нюхательную соль? Она должна быть в моем ридикюле, поскольку я всегда кладу ее туда, когда отравляюсь в дорогу, потому что никогда ведь не знаешь, когда она может тебе понадобиться, верно? Но ее, похоже, здесь… А-а, вот она! Она провалилась на самое дно, а сверху ее прикрыл мой носовой платок, хотя как она попала под него, я просто ума не приложу, потому что отчетливо помню, что положила ее сверху, чтобы она была под рукой. Иногда я думаю, как странно, что вещи могут двигаться сами по себе, чего не станет отрицать никто!