Откуда взялся этот Клемент?

В ожидании встречи с Вами в четверг.
Д.
Я перечитываю послание трижды, добавляя все новые ингредиенты в бурлящий котелок эмоций — гнев, страх, ненависть. Я столь погружена в черные мысли, что даже не замечаю подошедшего Клемента и вздрагиваю, когда он произносит:
— Значит, не чек от тотализатора?
Делаю глубокий вздох и протягиваю ему письмо. Он берет его своей лапищей размером со сковородку и пробегает глазами текст.
— Выброси, — фыркает Клемент.
— Но ведь это улика. Если мне придется обращаться в полицию, это станет ключевым свидетельством.
— Думаешь, его сплошь покрывают отпечатки пальцев Стерлинга? Не будь наивной, тебе это не поможет.
Скорее всего, он прав. Крайне сомнительно, что старик окажется столь беспечным и поставит под угрозу свое положение.
Я сгребаю почту с коврика и вместе с письмом от вымогателя бросаю под прилавок.
— Ну так едем, пупсик?
— Пожалуй.
Правда состоит в том, что ехать уже не хочется. Не хочется вообще ничего, связанного с этой историей. Легкое возбуждение, что я испытывала каких-то пять минут назад, выдохлось. Никакое это не великое приключение — нет, это жуткая дыра, и из нее не выбраться, как только что напомнило письмо Стерлинга.
Моя единственная надежда — безумные поиски сокровищ под предводительством джинсового фрика, возомнившего себя умершим еще в семидесятых.
Чего бы я только не отдала, чтобы меня сейчас завернули в уютное полотенце.
  
16
 
До вокзала всего полтора километра, и я решаю бросить машину у магазина. Надеюсь, прогулка по осеннему солнышку прояснит мысли и оживит энтузиазм.
Возможно, мои надежды и осуществились бы, не сопровождай меня любопытный небритый йети.
Молясь про себя, чтобы не повстречался кто-нибудь из знакомых, я стараюсь идти побыстрее. Клемент не отстает и изводит меня вопросами.
— Что такое «Сантандер»?
— Банк. Кажется, бывший «Эбби Нэшнл».
— «Энн Саммерс»?
— Торгуют женским бельем и… хм, секс-игрушками.
Когда мы добираемся до привокзальной площади, в собственной адекватности я сомневаюсь ровно настолько же, насколько и в клементовской.
Веду своего спутника к билетным автоматам недалеко от центрального входа.
— Клемент, у вас деньги есть?
— Не-а.
— Выходит, финансирование нашей экспедиции целиком лежит на мне?
— Вообще-то я обычно беру плату за свои услуги. Я ведь ни шиша с этого не получу, так что можешь хотя бы оплатить расходы.
— Стало быть, телка может за все платить, несмотря на ваш сексизм.
— Что-то я не врубаюсь, о чем ты толкуешь, пупсик.
— Сексизм… А, ладно, — вздыхаю я.
Спорить бесполезно, и, потом, в чем-то он прав.
Встаю перед автоматом и начинаю тыкать в экран, чтобы купить два билета в Лондон. Клемент стоит за спиной и внимательно наблюдает за моими манипуляциями.
— И что эта хреновина делает? — интересуется он, когда я сую кредитку в щель.
— Это билетный автомат, такие установлены на большинстве станций. Наверное, обходятся дешевле персонала.
— Так «Бритиш рейл» избавился от всех этих черномазых?
— «Бритиш рейл» больше не существует, а что…
«Ой!».
Я стремительно оборачиваюсь и оглядываю площадь, надеясь, что никто не услышал. Людей, к счастью, мало, да и те далеко.
— Клемент, ради бога, это слово произносить нельзя, — шиплю я.
— Какое еще слово?
— На «ч».
— Черномазые, что ли?
— Клемент! — я снова нервно оглядываюсь. — Прекратите!
— Почему?
— Потому что оно крайне оскорбительное. Это ужасное слово.
Вопреки моим ожиданиям, он не возмущен, а озадачен.
— И когда это произошло?
— Что произошло?
— Когда это слово стало оскорбительным? У меня была уйма цветных корешей, и им вроде было пофиг.
— Это еще одно слово! «Цветной» тоже нельзя употреблять.
— Ты прикалываешься, что ли?
— И не думаю! У этих слов крайне негативный оттенок, и они считаются расистскими.
Клемент качает головой и что-то бормочет себе под нос.
Молясь, чтобы впредь он держал расистские комментарии при себе, выхватываю из лотка билеты и направляюсь к центральному входу. Клемент плетется следом.
 
Внутри мы под аккомпанемент поскрипывания обуви по начищенному полу пересекаем вестибюль и подходим к платформе.
— Вот, это ваш, — вручаю я спутнику билет.
Сую свой в турникет, и створки раздвигаются, выпуская меня на платформу Шагов через десять оборачиваюсь, ожидая увидеть Клемента за спиной. Но нет, этот несносный тип все еще топчется перед турникетом.
— Ну что там такое? — кричу я.
Он переводит недоуменный взгляд с турникета на билет.
— И что мне с этим делать?
Ничего не попишешь, приходится возвращаться. Указываю на щель в автомате и наставляю:
— Суньте билет сюда, а когда он вылезет сверху, заберите. Створки откроются автоматически.
Клемент послушно выполняет первую часть моих инструкций, и автомат выхватывает у него билет.
— Охренеть! — взвизгивает он и отдергивает руку, словно ошпарившись.
— Билет! Хватайте билет! — воплю я.
Он хватает билет и протискивается в проход, когда створки уже закрываются. С замысловатыми телодвижениями и цветистыми эпитетами он, наконец, проходит на платформу.
Стайка подростков пихает друг друга локтями и хихикает над его эскападами. Честно говоря, и правда смешно.
Несмотря на перенесенное унижение, Клемент не пострадал.
— Никогда не думал, что скажу это, но мне больше нравился «Бритиш рейл», — ворчит он.
Не знаю, смеяться мне или броситься на рельсы.
Во избежание очередного прилюдного позора увожу золотоискателя в самый конец платформы, подальше от остальных пассажиров.
— Повезло с расписанием. Наш поезд через три минуты.
Клемент кивает и выуживает из кармана безрукавки сигарету.
— Здесь нельзя курить.
— Кто сказал?
— Такой закон. Курение во всех общественных зданиях запрещено.
— Так мы же снаружи.
— Клемент, не я издаю законы. Курить здесь нельзя.
— Да что, черт побери, произошло в мире? — возмущается он, убирая сигареты.
Поезд мы ждем молча. То ли Клемент дуется, то ли он угрюм по умолчанию, но в любом случае я рада, что поток вопросов иссяк.
Наконец показывается грохочущий поезд и с пронзительным скрежетом останавливается у платформы.
Я направляюсь к пустому последнему вагону. Когда двери с шипением открываются, Клемент возникает рядом.
— Класс! — восхищается он.
Проигнорировав его замечание, захожу внутрь и занимаю место возле окошка. Клемент плюхается напротив и вытягивает ножищи в проход.
— Думаю, вагона для курящих здесь тоже нет?
— Правильно думаете.
Я бросаю взгляд на часы. До прибытия на вокзал Ватерлоо пятьдесят минут. Почему меня не оставляет ощущение, что это будут самые длинные пятьдесят минут в моей жизни?
Двери с шипением закрываются, вновь приводя Клемента в восторг.
Затем воцаряется уютная тишина. Через шесть минут, однако, мое блаженство грубейшим образом прерывается.
— Ну и как вы их называете? — вопрошает Клемент.
— Кого их?
— Ну этих… которые не белые.
— Хм, правильный термин, по-моему, «представители цветных рас».
— Не вижу особой разницы.
— Второе слово еще можно использовать, но вот первое — ни в коем случае.
Уставившись в окно, Клемент задумчиво поглаживает усы.
— Я не расист, — заявляет наконец он.
— Я этого и не говорила, Клемент. Но вот те слова расистские.
— Разве? — отзывается он, по-прежнему не отрывая взгляда от окна.
— Да. Вне всякого сомнения.
— Это не тот расизм, что я знавал.
— Что вы имеете в виду?
Клемент наконец-то поворачивается ко мне.
— Был у меня один знакомый черный, Феликс Томблин. Славный парень.
Он ожидает моей реакции на слово «черный» и, поскольку таковой не следует, продолжает: