Откуда взялся этот Клемент?
Я должна держаться.
Если тепла надо ждать, то с оглушительной тишиной можно справиться запросто. Я включаю проигрыватель, и пространство наполняют звучные ноты струнных и фортепиано — Гайдн, Концерт для фортепиано с оркестром № 11 ре мажор. Если бы не холод, знакомая успокаивающая мелодия наверняка убаюкала бы меня в считаные минуты.
Я прислоняюсь к стене и в зеленоватом свете дисплея проигрывателя созерцаю уровни эквалайзера, как они дергаются вверх-вниз в такт музыке. Веки тяжелеют, и я начинаю погружаться в сон. Однако в следующее мгновение меня снова пробирает дрожь, и дремоты как не бывало.
Я опять сосредотачиваюсь на пляшущих столбиках дисплея. Тем временем мало-помалу теплеет.
Но вот концерт подходит к концу. Последний трек.
Я тянусь к кнопке, чтобы запустить его по новой, и замечаю слабый зеленый блик на полке рядом с проигрывателем. Заинтригованная, я наклоняюсь поближе и, сощурившись, различаю темный прямоугольник с сусалью на корешке — Библия короля Якова. Будь эта неделя обычной, я уже выставила бы ее на продажу, но теперь фолиант совершенно вылетел у меня из головы.
Я беру книгу в руки. Теперь эта книга для меня ничего не значит, помимо ценности старого издания.
Но в детстве, до того как я лишилась отца, все было иначе.
Папа был истовым прихожанином. Каждое воскресенье мы втроем неукоснительно одевались понаряднее и забирались в отцовский «Остин Маэстро». В местной церкви мы всегда сидели в первых рядах на жестких дубовых скамьях.
Я обычно не знала слов гимнов, распевавшихся под рев органа, но вот отец пел со всем рвением, словно стараясь донести до небесной канцелярии каждое свое слово.
Когда папа оставил нас, с собой он забрал и нашу веру.
Помимо свадеб, крестин да редких похорон, в нашу местную церковь я захожу, только чтобы положить цветы на отцовскую могилу. Обязательно произношу молитву о спасении его души. Только с каждым годом крепнет чувство, что разговариваю я сама с собой.
Как и почти все в моей жизни, моя вера в Бога медленно сошла практически на ноль.
Но не сейчас.
Сейчас я согласна на любое утешение, откуда угодно. После всех этих лет уж одну-то из моих молитв должны услышать.
С надеждой открываю Библию и несколько минут наугад листаю страницы. Судя по языку, это середина семнадцатого века, шрифт изрядно выцвел, и при тусклом освещении я еле разбираю слова. Увы, несколько стихов, что мне все-таки удается осилить, отнюдь не побуждают меня к возвращению на путь истинный.
Я разочарована и отчаиваюсь найти в книге путь к спасению. Что мне это спасение — мне нужны деньги.
Помимо состояния сохранности, на цену коллекционной книги влияет и еще кое-что: история ее происхождения и владения. Например, если получится установить, что среди владельцев издания числится какая-то известная личность, цена возрастет с сотни до тысячи. Если повезет, на книге может найтись подпись ее прежнего обладателя. А если уж совсем повезет, то и написанное от руки посвящение. И для Библии данного периода заветной мечтой было бы обнаружение послания пером от какой-нибудь видной фигуры тех лет.
Проверяю форзац и первую страницу. Ничего.
Быстрый просмотр внутренних страниц тоже не приносит результата.
Наконец, добираюсь до нахзаца и, сощурившись, в возбуждении подаюсь вперед.
Горести мои на мгновение позабыты: я обнаруживаю шесть красноватых строчек, выведенных каллиграфическим почерком.
Мне быстро становится понятно, что это не посвящение и не послание. Для сонета, популярной на тот период поэтической формы, строк недостаточно. Просто стишок?
Я пытаюсь представить себе автора этого небольшого произведения. Откуда он, кто он… Мужчина или женщина, дававшие волю поэтическому воображению еще в эпоху царствования Карла И. Мог ли творец этих строчек представить себе, что их будут читать спустя многие века после его смерти?
Чуть слышно читаю стихотворение:
Коль ты нуждой гоним, кто станет скакуном твоим?Тебя что понесет, когда надежда всякая умрет,И выведет на свет, отыщет горестям ответ?Как строки ты сии прочтешь, коня такого обретешь.С алхимией из райской высотыНайди же счастье ты!Понятия не имею, что это означает. Может быть, отрывок из какой-нибудь известной поэмы.
Внезапно меня пронзает мысль: а вдруг мне посчастливилось обнаружить неопубликованное стихотворение некоего прославленного поэта? Тогда можно выручить за Библию несколько тысяч фунтов!
Я поднимаюсь с пола и включаю компьютер. И уже загоняю в поисковик строчки, как вдруг торговый зал оглашает раскатистый голос:
— Привет, пупсик.
12
Я действительно слышала голос. Я знаю это точно, потому что сердце у меня теперь где-то в районе кишок, а все тело парализовано ужасом. Но даже без оцепенения мне ни за что не хватит духу повернуть голову в ту сторону.
Я слышу бренчание фортепиано из динамиков под потолком. И чую запах книг и даже душок сырости из подвала. И кое-что еще — табак и какой-то смутно знакомый аромат. Неужто «Олд спайс»?
Наконец, я решаюсь привести в движение единственную часть тела, что меня слушается, и о-о-очень медленно скашиваю глаза влево.
И вижу фигуру. Метрах в трех от меня стоит мужчина.
«Нет-нет-нет!»
Зажмуриваюсь и осторожно снова открываю глаза. Фигура никуда не делась. Плод моего воображения? Пускай так, но разве я не слышала голос? Если это галлюцинация, то весьма и весьма убедительная.
Тип делает шаг вперед, неспешно осматриваясь по сторонам.
Паралич наконец-то меня отпускает, и из легких вырывается истошный визг.
Незнакомец вскидывает руки ладонями наружу:
— Эй-эй-эй! Успокойся, пупсик, я тебя не трону.
Ясное дело, это банальная ложь, что произносит каждый убийца, прежде чем прикончить вас с особой жестокостью.
Тут я замечаю странность одеяния злодея: расклешенные джинсы и джинсовая безрукавка поверх розовато-оранжевой футболки. Неужто мне достался западающий на ретро убийца? С такой вот фишкой?
Впрочем, наряд незваного гостя пугает меня куда меньше, чем его габариты — он просто огромен. Стеллажи в магазине под метр восемьдесят, но этот тип выше сантиметров на двенадцать, а то и все пятнадцать.
Меж тем воздух у меня в легких заканчивается, и визг обрывается. В голове роятся сбивчивые мысли. Как, черт побери, он проник в мой магазин? Чего от меня хочет? И зачем нацепил голубые солнечные очки, ночью-то?
Впрочем, не важно. Он здесь, а я вот-вот умру. Никаких сомнений.
Убийца шагает ко мне, всего лишь за секунду преодолевая разделяющее нас расстояние. Вот и все, у меня не остается ни малейших шансов на бегство. Даже если мне удастся вырваться, передняя дверь заперта, а ключи в сумочке в комнате для персонала.
Наверное, настал тот самый момент, когда приходит осознание неминуемой смерти. Я как-то читала о людях, переживших подобное чувство — кульминацию всех страхов и сожалений. Сама-то я надеялась мирно помереть без таких эмоций, где-нибудь за девяносто.
Да уж, не таким мне представлялся собственный конец — быть задушенной верзилой в дурацких шмотках.
Который тем временем останавливается перед прилавком.
«Бет, миленькая, только не обделайся. Такой позор будет в заключении патологоанатома».
Я смотрю на него снизу вверх, но выражение лица моего палача как-то не вяжется с намерением убийства. Не видно ни угрозы, ни злобы. Скорее озадаченность и даже любопытство.
Незнакомец снова медленно осматривается по сторонам, словно бы пытаясь понять, где находится. И пока он вертит головой, я изучаю его внешность. Пышные бачки, стоящие торчком темные волосы. Густые усы, свисающие по обеим сторонам рта, в стиле мексиканского бандита или современного хипстера.